Так прошли октябрьские праздники, выпал снег, установилась зима. По первопутку неожиданно приехал из деревни отец.

Я как раз шла домой с занятий, издалека увидела отца и кинулась открывать ему ворота:

– Ну здравствуй, Маня! Как вы тут живёте? Как учишься? Не трудно?

– Да ничего!

– А Люба-то дома?

– Дома! С робятами сидит.

– Я ведь уж давно к вам собираюсь, да всё никак, едва вот вырвался. Ведь ещё медкомиссию проходил, хотели в трудовую армию взять, да негодным признали. По нездоровью остался. Всего-то сейчас мужиков-то: я, Филипп, дедко Комаров, ну и Максим ещё.

– Совсем опустела деревня, – посетовала я.

– У нас теперь ленинградских тьма-тьмущая наехала – в каждой халупе семьи по две, по три живут, – возразил мне отец.

– Ну и какие они?

– Да ничё… Люди хорошие, но, известное дело, из большого города. С работой нашей крестьянской незнакомы и к жизни такой не приспособлены. И им трудно, да и нам с ними нелегко.

Отец достал из-за пазухи небольшой свёрток:

– Вот, бабушка для вас гостинцы настряпала.

Люба с ребятами, узнав о том, что приехал отец, весёлой гурьбой вывалились ему навстречу. Подбежали, взяли за руки и повели в дом. Отец аккуратно обмёл от снега обувь, снял шапку, тулуп, прошёл в комнату и сел на лавку, принявшись внимательно рассматривать, как мы живём. Он сразу же увидел располневшую фигуру Любы и понял, что она опять беременна, а это значит, что впереди семью ждут дополнительные заботы и хлопоты. Всё лето он не бывал в городе, не видел её, а в письмах она ничего не писала.

– Есть ли письма от Михаила Власовича? – чтобы хоть что-то сказать, спросил отец.

– Нет, после той открытки ничего нет! Хочу уж подавать в розыск, горе мне с семьёй-то… Трое вот их, мал мала меньше, да ещё и четвёртый будет, – Люба залилась слезами.

– Ну чё уж теперь-то так убиваться, где трое, там и следующему место найдётся. Чё толку реветь-то? Слезами горю не поможешь, – печально вздохнув, промолвил отец.

А когда узнал, что мы живём совсем без денег и не покупаем для Гали молоко, он и сам прослезился:

– Вот што, Любовь, я приехал, чтобы из города увезти эвакуированных, но заодно увезу домой вас с Галей. Не казнят, поди… А в январе, бог даст, корова отелится. У нас хоть молоко своё будет. А тут погибель, ребёнку едва два года исполнилось, и ему не дают молока, куда уж годно? Эти-то всё же постарше, в садик ходят, там их кормят, – он погладил внука по взъерошенным волосам, – младшую бы я увёз, так ведь скучать будет, маленькая ещё, обревётся. А ты сама-то с ней у нас поживёшь, она и привыкнет.

Люба попыталась что-то возразить, но отец так махнул рукой, что она замолкла на полуслове.

«Зима ведь будет, сюда к вам не наездишься и молока не навозишься. Сейчас разъезжать-то некогда! – рубанул отец. – В колхозе совсем некому робить, хотя и народу много. Ленинградские, они што – и не в поле, и не дома. Печь топить и то не умеют. Счетоводом вон одна женщина работает, а остальные так себе, а кормить-то всех надо.

В город опять целый эшелон с беженцами пришёл – в здании кинотеатра «Луч» живут. По колхозам их развозят, все деревни битком забиты. У нас даже в Долматовой врач теперь есть, ленинградская женщина. Хоть на весь-то сельсовет одного доктора поставили, и то хорошо. А женщина, надо сказать, очень деятельная: ведь добилась, кругом война идёт, и не до нас теперь, а она медпункт организовала и аптечку. Сама одна и приём ведет, и лекарство готовит. А знания-то, по всему видать, у неё хорошие. Лекарств-то нет, так она летом всех ребятишек и старух организовала лечебные травы собирать. Труженица женщина, хоть и из большого города».

Долго мы ещё сидели и разговаривали, стараясь узнать даже самые незначительные новости о родной деревне.

Рано утром Люба собралась везти Галю к родителям в Калиновку. Мне доверили присматривать за детьми.

Люба без конца повторяла:

– Отведёшь в садик и иди на занятия. Буди их вовремя, и пусть хорошо умываются. Пусть не едят снег. Следи, чтобы не промочили ноги. Одних в садик не отпускай, встречай и провожай обязательно…

Наказам не было конца, и я злилась про себя, мне уже стало это надоедать. «Что я, маленькая, что ли?» – думала я.

После отъезда отца на душе было как-то неспокойно, тревожно. За всё время разговора с ним меня мучил один и тот же вопрос: сказать или не сказать отцу, что скоро надо опять платить деньги за обучение? Он был и так до крайности огорчён, нервничал и переживал. Мне было до слёз жаль отца: больной, уже в годах, а должен беспокоиться о нас – уже взрослых детях, а теперь ещё и о внуках. Было невыносимо стыдно, что я должна просить деньги у престарелых родителей.

– Нет! – решила я. – Не буду просить у отца денег.

Я даже завидовала теперь Паньке Свалухиной:

– Вот она, – думала я, – поехала учиться на курсы трактористов. А я? Да взрослая же я, наконец! Дайте мне работу, и самую тяжёлую, мужскую. Но чтоб это было дело, а не какие-то там «клявикули»[181] и «мандибули[182]».