Ирбит готовился к воздушным налётам: горожане делали светомаскировку и очищали чердаки от хлама. Мрак поглотил весь город, жители сидели в своих квартирах, с плотно закрытыми шторами на окнах, вздрагивая от далёких разрывов ночного учебного боя и рёва санитарных машин, вырывающих светом фар кирпичную вязь старых купеческих домов.

– Странно всё же, – думала я, – глубокий тыл, и вдруг зачем-то затемнение. Неужели немецкие самолёты могут сюда долететь?

В эту ночь мы с Любой долго не спали, разговаривали. Я пыталась отремонтировать изношенные сапоги, но ничего не получалось. В конце концов, я чертыхнулась и бросила их на пол, а сама уже была готова расплакаться. Но Люба принесла старые сапоги своего мужа: «На, носи. Жив если будет, придёт домой – наживём как-нибудь».

К семи утра я вновь была на месте сбора у нашего техникума.

На этот раз к нам вышла какая-то военная дама в шинели под ремнём и в новеньких сапогах:

– Староста! Все собрались? Проверь по списку! – дама старалась говорить громко и чётко. Все её фразы звучали словно приказы.

– Да вроде все, – ответила староста.

– Отставить! Отрапортовать по уставу! – выпучив глаза, гаркнула дама.

– Отсутствующих нет! – пискнула Аня Сёмкина, покраснев от усердия, на лбу выступили крупные капли пота.

– Завтра в таком неряшливом виде не являться! – военная дама презрительно осмотрела строй, сделала паузу, убирая несуществующую пылинку с лацкана шинели. – Вы будущие военные! Обувь и одежда должна быть по размеру!

– А у меня больше ничего нет! – неожиданно для всех прозвучал чей-то голос из строя.

– Кто сказал? – брови дамы сошлись к переносице, лицо исказила хищная гримаса. – Выйти из строя!

– Есть! – из строя вышла Настя Карпова, по-солдатски щёлкнув стоптанными каблуками. – Вот когда мне новую гимнастёрку дадут да сапоги, вот уж я тогда… – при этих словах Настя скорчила уморительную рожицу.

– Тихо! Прекратить разговоры! Как твоя фамилия?

– Свистивертибутылкина!

– Встать в строй! – военная дама зло сверкнула глазами. – С тобой мы ещё поговорим!

– Напра-а-во! Шаго-ом марш! – скомандовала грозная дама и повела нас строем в деревню Мельникову, где мы целый день грузили картошку: из куч на поле – в мешки, а потом в полуторки.

Погрузку картошки закончили к вечеру, немного передохнули, и нас так же строем отправили на занятия. Домой я пришла только в полночь. Назавтра мы снова трудились в Мельниковой. И так каждый день: работа, учёба, домашнее задание.

Мы пробовали возмущаться, что нам некогда выполнять уроки, но этим только рассердили военную даму:

– Вы что хотите?! – орала она. – Вы же в тылу! А там, на фронте, такие, как вы, совершают подвиги! Идут в партизаны, их хватают немцы, мучают! Казнят! А вы! Уроки им, видите ли, учить некогда! – выплёвывая слова, кричала дама. – Ничего, захотите – найдёте время!

Мне казалось, что она нас ненавидела за то, что мы до сих пор топаем в больших сапогах и в заплатанных, с чужого плеча, ватниках.

Звали её Анна Петровна Дубских. Но между собой мы её называли «военная дама». В техникум она приходила подтянутая, стройная, в пилотке, гимнастёрке, в сапогах со скрипом. Уроки никакие не вела, а какой штатной единицей она числилась, я до сих пор не знаю…