В город мы добрались только к вечеру, соскочив с телеги и попрощавшись с односельчанами, я побежала к Любе на квартиру. К началу сентября город был наводнён военными – проходил один отряд, за ним другой. Колонны с новобранцами были видны издалека – шли неуверенно, вразнобой.

Отовсюду были слышны военные песни: то мелодичная «Катюша», за ней, нарастая громом, «Идёт война народная…» перекликалась с бодрой, весёлой «Мы врага встречаем просто – били, бьём и будем бить!»

Сколько же их, этих военных? Просто удивительно, что такой маленький городишко смог вместить столько народа.

– Ой, Маруся, да как же ты пешком-то! – подбежала ко мне Феня, подхватив мой тяжёлый мешок. – Учиться, значит, всё же будешь? Пойдём в кухню, Любы-то дома нет. Она с робятами в баню ушла.

Во дворе носился нарядный мальчик лет пяти, за ним бегала ухоженная дама в длинном, до полу, ярком цветастом халате. В одной руке она держала кастрюлю, в другой была ложка и большой кусок белого хлеба:

– Убиться надо! Убиться надо! – истошным голосом кричала она. – Ну что за дрянной мальчишка! Вот я тебя! – Дама, путаясь в длиннющих полах халата, наконец, поймала сорванца и стала торопливо с ложки пихать ему что-то в рот. При этом её шестимесячная прическа «шпын» от разыгравшегося ветра стала похожа на воронье гнездо, но занятая кормлением мамаша этого не замечала.

Когда она победоносно возвращалась к дому, крепко держа за руку тщедушного бледного мальчика, который брыкался и орал во всё горло, я увидала, что дама молода, хороша собой, с накрашенными губами и ярко-красными ногтями на руках и ногах, а белые холёные ножки обуты в какие-то сказочно-блестящие босоножки.

– Это эвакуированные из Смоленска, – легонько толкнув меня в спину, прошептала Феня. – Подселили… Смоленское артиллерийское училище эвакуировалось… Муж-то у неё полковник. Навезли-то всякого барахла… другие-то эвон, в чём были, в том и приехали, а эти… Может, уедут? Не нравится ей, вишь, это жильё. Печку я ей топила… она-то не умеет.

Пока мы с Феней разговаривали, из бани пришли Люба с ребятами.

– Здравствуй, сестрица! – увидев Любу, обрадовалась я. – Есть ли какие новости, письма?

– От Миши так и не было никаких вестей, – понурив голову, пряча заплаканные глаза, чуть слышно произнесла Люба. Её руки, казалось, не находили себе места, теребя ситцевый платок. – Василия перевели работать на железную дорогу в Егоршино. Там ему дали квартиру, и он уехал вместе с женой Марией Александровной.

– Значит, в Егоршино. От Ирбита не так уж и далеко, может, когда и приедет, – сказала я, переминаясь с ноги на ногу.

– Маня, ты проходи в дом, у меня стол накрыт, мы как раз с детьми есть собирались, – вдруг всполошилась Люба, поняв, что я устала от дальней дороги.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в небольшую комнату, которую снимала Люба у Черепановых.

Дети после ужина расшалились и никак не ложились спать. Мне пришлось им читать книжку. Люба убирала со стола, мыла посуду.

– Как здесь плохо, – слезливо жаловалась Люба, – не сравнить со старой квартирой на Кирова. Вовка у меня уже не раз падал с лестницы, теперь вот с Галей беда. Ребёнок есть ребёнок, догляда требует, – Люба, состроив страдальческое лицо, посмотрела на меня и продолжила: – Ещё и на хозяина работать нужно, воду принеси, полы помой…

Поговорили, пожалели ту квартиру на Кирова, да не вернёшь теперь.

Наконец, дети уснули. А мы с Любой долго сидели, говорили о том о сём:

– Жить совсем стало невозможно. На рынке цены с каждым днём увеличиваются. Евреи богатые понаехали, денег чемоданы навезли. Небывалые цены за продукты дают. Я тут у одних для Галинки молоко покупаю пол-литра за три рубля, но вчера хозяйка сказала, что оно теперь будет дороже. Что делать? – тяжело вздохнула, Люба, – только ведь и всего-то пол-литра беру. Жалко мне и Валю с Володей, они тоже молока хотят. Да где уж им, когда самой младшей не хватает. Всё думаю, пусть в садике едят. А там тоже стали кормить плохо, ребята приходят голодные и сразу же есть просят. За хлебом такие очереди, ужас! По буханке в руки дают. Говорят, что скоро карточную систему введут, может, тогда порядок будет? Все будут прикреплены к определённому магазину, и каждый без хлопот получит свой паёк. Хорошо бы так-то! Да, Маня, в очень тяжёлом положении я оказалась. Зима идёт, малышка родится, а квартира холодная, дров у меня мало. Как быть? – Люба заплакала, я вместе с ней.

Успокоившись, Люба продолжила свой рассказ:

– Хотела уж я аборт сделать, да боюсь. Сколько уж женщин умерло от этих подпольных абортов. Не буду уж я, наверно, ничего делать, как-нибудь проживём. Рожу и четвёртого. Умрёт так умрёт, выживет так выживет. У меня картошки маленько посажено, но только воровать её какие-то нехристи[178] стали, – Люба укоризненно покачала головой, – ну да ладно, что умирать-то раньше времени. Как будет, так и ладно. Давай-ка лучше спать ложиться! – и мы легли на одну кровать, но ещё долго не могли уснуть, ворочаясь с боку на бок.

Утром Люба меня представила хозяевам, они как раз завтракали.

– Вот сестра моя… Маня… приехала… учиться будет, – запинаясь, несмело говорила Люба, – помогать по дому будет… вот бы прописать её… ведь продуктовую карточку получать надо…

– Феня, подай Любе домовую книгу, – неодобрительно хмыкнув, скомандовал Иван Иванович Черепанов, оглядев меня внимательным оценивающим взглядом с ног до головы.

Первый день в медицинском техникуме прошёл быстро – студентам показали кабинеты, в которых они будут учиться, познакомили с учителями. Уроков не было, первокурсников попросили помочь очистить чердак от старой мебели, книг и икон, которые остались после музея. Мы изрядно перемазались в пыли, но чердак очистили. Иконы и всё имущество погрузили на грузовик. После работы студентам объявили, что завтра всех отправляют в колхоз и нужно быть в рабочей одежде.

Я пришла домой рано. Нарядная дама с сыном опять были во дворе. Феня им носила воду.

– Отвратительный городишко, убиться надо, – ворчала дама, сморщив очаровательный носик, – не город, а чёрт знает что: пыль да грязь. Кругом одни деревенщины, – женщина красноречиво посмотрела на Феню, – где же мне найти порядочную домработницу?

– Неонила Петровна, ведь война теперь, какие же домработницы? – воскликнула прямодушная Феня, стараясь вразумить и успокоить даму.

– Вадик! Вадюня! – с придыханием окликнула дама сына, театрально воздев руки к небу. – Куда же мы с тобой попали? Куда же нас завёз папка?! Уж лучше бы нам с тобой остаться у бабушки, – дама внимательно следила за реакцией зрителей и в конце предложения вставила свою обычную присказку: – Убиться надо! Как нам жить в таких усло… – далёкий взрыв снаряда прервал её монолог. В Буграх шли учения курсантов-артиллеристов, они день и ночь стреляли из орудий.

С интересом прислушиваясь к разыгравшемуся передо мной спектаклю одного актёра, я прошла в дом. В дверях меня встретила улыбающаяся Люба:

– А мне сегодня многое удалось сделать, вот смотри, получила на всех продуктовые карточки, – глаза Любы сияли от счастья, – на детей-дошкольников и иждивенцев дают триста, а на учащихся четыреста граммов хлеба. Мне триста, а тебе четыреста! – от возбуждения у сестры тряслись руки. – Прописала тебя в домовую книгу, в горисполкоме дали карточку, только вот долго пришлось в очереди простоять. А хлеб я получила быстро. Наш квартал к третьему магазину прикрепили. Итого один килограмм шестьсот граммов. Будем живы – не помрём!

Я пересмотрела все свои вещи: в чём же мне ехать в колхоз? Отцова телогрейка и сапоги были велики.

– Мань, погоди, – увидев мои мучения, подошла ко мне Люба, – у меня где-то был ватник мужа, он тебе лучше подойдёт, – Люба порылась в кладовке и принесла мне старую телогрейку Михаила Власовича.