В школе шум, гам, суета. У нашего седьмого класса выпускной вечер.

– Кто будет фотографироваться, прошу сдать деньги. Из города приедет фотограф, – объявила учительница после уроков.

– Ура! – дружно завопили девчонки и тут же начали горячо обсуждать эту новость.

Мы все как могли принарядились. Торжественные, пришли в школу. Фотограф, мужчина в тёмном костюме, был уже здесь. Скоро должна была начаться торжественная часть, свидетельства об окончании Харловской семилетней школы стопкой лежали на столе, притягивая наши заинтересованные взгляды. А пока девочки собирались небольшими группами, чтобы сфотографироваться отдельно от класса.

– Тася, Фиска, кого бы нам ещё позвать? – обратилась Нина к окружившим её подругам.

– А вон, Машу Сосновских, – предложила Тася.

– Да ну, на што её? Она некрасивая, испортит всё фото, – заспорила Фиска.

Я хотя и стояла в отдалении, но разговор одноклассников расслышала хорошо. Ком подкатил к горлу, свет померк в глазах. Обида, словно хлыстом, обожгла меня. Я незаметно поплелась к выходу, в суматохе никто ничего не заметил. Я во всех деталях представила большую фотографию нашего выпуска, и на этой фотографии я, смешная уродина. Все будут хохотать, указывать на меня, нелестно вспоминать. Слёзы мои лились в три ручья. Я долго стояла за сараем у школы и горько плакала. Мне не хотелось больше жить. Но был прекрасный день, светило солнце. Из пришкольного сада доносились звуки гармони. Слёзы облегчили душу, и я, не разбирая дороги, поплелась домой.

В школу я вернулась только вечером, когда учеников уже не было. Тишина. Все разошлись. Но Лебедева Зинаида Дмитриевна, наш классный руководитель, была ещё здесь.

– Маша, ты что это? Куда исчезла? Что с тобой? У тебя несчастье какое-то?

– Нет, – коротко ответила я, стараясь не смотреть в глаза педагогу.

Зинаида Дмитриевна сходила в учительскую, принесла мне свидетельство об окончании школы и книгу «Повести Белкина».

– Вот это тебе премия за лучшие сочинения.

– Спасибо! – я торопливо прижала книжку к груди, с нетерпением ожидая окончания тяготившей меня беседы.

– Ну, счастливо тебе устроиться! Где дальше учиться-то думаешь?

– Не знаю ещё, – пожала я плечами.

– Не забывай школу. Заглядывай, – произнесла Зинаида Дмитриевна с грустью.

Так закончились мои школьные годы. Шла я домой совсем одна, провожаемая щебетанием припозднившихся птиц. Солнце уже клонилось к закату, от болота поднялись комары, пытаясь залететь в глаза и в рот. Я на ходу просмотрела годовые отметки, прочла надпись на внутренней стороне обложки книги: «За хорошую учёбу и примерное поведение». И странно – обиды как не бывало, только досада и злость на себя. «Что же я наделала? Смалодушничала, распсиховалась, как дура! Господи! Что про меня подумают учителя? Какой стыд! Из-за такой глупости у меня не будет выпускной фотографии».

– Маньша, собирайся! – задолго до восхода солнца разбудил меня отец. – Вот метрики, беги в сельсовет, собирай документы, получай паспорт. Дома тебе никак нельзя оставаться, осенью погонят на лесозаготовки.

Справки я собрала быстро. И, не теряя времени, пошла за паспортом в Байкалово. За два дня я прошла пешком больше сотни километров, ноги сбила в кровь, но паспорт получила. На обратном пути я раздумывала о своём будущем: «Пойду в медицинский, больше некуда. На бухгалтера учиться я не хочу – с математикой не в ладах. В дошкольное меня не примут – шепелявлю. Да и какая из меня воспитательница, если я детей не люблю? Может, пойти на курсы трактористов да остаться в колхозе? Но тогда замучают лесозаготовками. Что делать? Как быть?»

Пришла домой, поделилась с мамой своими размышлениями.

– Трактористка! Ну вот только этого не хватало! Они, как черти, вечно в грязи да в мазуте! – возмутилась мама. – В городе учиться будешь и Любе заодно поможешь, ей одной-то туго с робятами.

– А зимой где мне жить? Когда Михаил Власович домой приедет, у них же одна комната, места нет.

– Ну, там увидим, может, к Егору устроим или ещё куда.

В пятницу 20 июня 1941 года я поехала в Ирбит.

– Поживи там с недельку, помоги Любе! – крикнула мама мне вслед.

– Ладно! – покладисто ответила я, махнув на прощание рукой. А сама подумала: «Заявление на поступление подать недолго, а до вступительных экзаменов ещё далеко. Хорошо бы к воскресенью быть дома».

Медицинский техникум находился рядом с театром. Я быстренько написала заявление, узнала, что экзамены начнутся 10 августа, и побежала на рынок, надеясь сегодня же уехать домой. Но, к моему огорчению, никого из Харлово я не встретила, и мне пришлось остаться в Ирбите.

– Ты, Маня, погоди день-два, – слёзно попросила Люба, – помоги прибраться да половики на реке выстирать.

Я осталась. В субботу я занималась с ребятами, читала им книжки. Валя была уже совсем большая, ей шёл седьмой год, Володе – пятый, Гале осенью исполнится два.

В воскресенье утром я пошла в магазин и встретила своих бывших одноклассников. Увидев меня, они обрадовались. Как ни в чём не бывало стали выспрашивать, куда я хочу поступить. Так незаметно разговорились, их было четверо, два парня и две девушки. Ребята купили конфет, угостили девчонок и меня в том числе. «Может, сейчас уж долго не свидимся. Пойдёмте в Бугры. Печёнки поедим, песни попоём», – предложили мальчишки.

Как говорится: «Молодым дома не сидится». Ушли мы далеко. Развлекались, жгли костер, пели песни, гуляли по лесу. Словом, отдохнули на славу. Только под самый вечер пошли домой.

Обратно мы шли весело, бренчали на гитаре, смеялись над незамысловатыми мальчишескими шутками.

Но что это? В городе какое-то смятение. Народ собирается группами, все чем-то озабочены, многие плачут. Напротив театра в полной тишине стоят, замерев, мужчины, женщины, дети. Из динамика слышен неторопливый громкий голос: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий…»

На нас никто не обращал внимания, но нам и самим было неудобно стоять с гитарой среди опустошённых горем людей, и мы незаметно разошлись по домам, ни о чём не договорившись.

По дороге домой я встретила соседку Марию Устинову – щупленькую пожилую женщину, которую дети вели под руки. У неё призывали сразу двух – мужа и дочь-медсестру, а сын уже служил в пограничных войсках где-то на западе. Лицо Марии было искажено от горя, ноги заплетались, она непонимающе смотрела по сторонам.

– Скорую-то помощь хоть вызвали? – переговаривались друг с другом взволнованные соседки. – Видишь, баба почернела, как уголь… Сердце у неё больное, вот и схватило!

Я чувствовала себя так, словно вдруг оказалась посреди моря на необитаемом острове. А, как известно, в молодые годы, когда человек оказывается в трудном положении, его непременно тянет домой к родителям, и я, предупредив сестру, пошла пешком в деревню.

День был очень жаркий – самый разгар сенокоса. Но казалось, будто по одному взмаху палочки неведомого дирижёра замер весь оркестр – остановился на оборванной ноте концерт полевых работ. Недомётанные стога стоят на лугах, тут же конные грабли, косилки, незагребённые валки сена, брошенные телеги, упряжь, косы, вилы и прочие орудия труда. Зато тракт так и кишел народом. На телегах, на ходках, коробках, парами, враспряжку и даже на тройках везли в город новобранцев. На каждой подводе дикое, необузданное, пьяное веселье вперемешку с воем, воплями и причитаниями. Какое-то всеобщее помешательство. Мне то и дело приходилось сворачивать на обочину дороги, опасаясь быть затоптанной нетрезвыми возницами.

Вот ходок, запряжённый породистым вороным жеребцом, трясётся что есть силы на ухабах. В эту жару разве можно так гнать лошадь?! Конь весь в мыле, кровавая пена хлопьями слетает с удил. Точно мухи падаль, облепили ходок пьяные. С красными озверелыми глазами, с пеной у рта, хрипит, надрывая прокуренные лёгкие, поддатый мужик: «Последний нонешний денёчек гуляю с вами я, друзья! А завтра рано чуть светочек заплачет вся моя семья. Заплачут братья мои, сёстры, заплачут мать и мой отец», – и разрывает меха такой же, как он, хрипящей гармошки. За ходком, чуть отстав, проносится дребезжащая телега с подвыпившей компанией, бабы визгливыми голосами орут, стараясь перекричать друг друга: «Ой, что за война, сразу три набора! Взяли брата и отца, взяли ухажёра!» А вот едут совсем тихо, шагом, в телеге спит молодой, забывшийся в хмельном бреду мужчина. Рядом сидит заплаканная старуха в тёмном платке, должно быть, мать, и гладит его по русым пшеничным волосам. По другую сторону совсем молодая женщина, возможно, жена, то и дело подносит к глазам белый кружевной платочек.

Я смотрю и думаю: до чего безобразен, глуп и дик до вандализма человек в пьянстве. Неужели нужно обязательно нажираться этого проклятого зелья перед отправкой из дома, да так, что и забыть в последний день о родных и близких людях? Ведь наверняка многие из них видят своих жён и матерей в последний раз. Мне было жутко и неприятно смотреть на эту картину. Я свернула с тракта и от Малой Зверевой пошла просёлочными дорогами. В полях было тихо, звенели жаворонки. Можно было забыться на миг. Здесь ничего не напоминало о войне.