Так кто же она была в самом деле, эта вагановская «Леди Макбет»? Откуда взялась в такой мирной деревне столь необычная женщина? Были ли у неё какие-либо отклонения в психике? Это могут объяснить лишь медики-специалисты. А я постараюсь подробно описать, что слышала о ворожее Павле от односельчан.
…Начало девятнадцатого столетия. Под палящим летним солнцем, поднимая облако дорожной пыли, цыганский табор меряет вёрсты бескрайней Российской империи. Ржанье лошадей, лай собак, рёв ручного медведя смешиваются с криками и руганью женщин.
Доля женщины-цыганки трудна и печальна. В то время как мужчины-цыгане проводят дни в безделье, праздности, лени или за игрой в карты, их жёны обязаны любой ценой накормить семью. Традиции жестоки: не умеешь обманывать – укради, не можешь украсть – проси милостыню, нищенствуй.
У цыгана Янко старая-престарая лошадь и дырявая повозка. С ним никто не считается. И нет ему другого имени, как Янко. Это высохший, тщедушный старик с седой лохматой головой и клочковатой бородёнкой, со сморщенным, как печёная картофелина, коричневым личиком и с медной серьгой в ухе. У Янко ещё в молодости перебиты рёбра и повреждён позвоночник, с тех пор его спина и шея искривлены вправо, и создаётся такое впечатление, что он всё время к чему-то прислушивается. Старуха его – Дара когда-то, может, и была красива, но теперь вместо левого глаза у ней красная яма, которая иногда воспаляется и гноится.
У Янко есть приёмная дочь Ганка. Она, как начала себя помнить, никогда не ела досыта. Вечно грязная, вшивая, с расколовшимися пятками, босая, Ганка ходила со старой цыганкой по селениям, выпрашивая милостыню.
– Убирайтесь из нашей деревни! – кричали мальчишки, швыряя в нищенок-цыганок камнями.
– Ты гаджо![143] Ты не наша! – говорили Ганке, когда она с подаянием возвращалась в табор.
– Нет нашему табору удачи ни в чём с тех пор, как появилась кацапка[144], а Янко с Дарой стали совсем нищими, – судачили между собой старухи.
Ганка, чувствуя себя чужой в таборе, всеми силами старалась узнать о себе правду, кто она и откуда? «Тебя откуда-то Дара принесла, а более ничего не знаю», – обмолвилась одна из цыганок.
Когда Ганке было лет восемь, слёг старый Янко. Проболев с неделю, умер. Похоронили его в степи, оставив небольшой холмик, который тут же занесло снегом.
Цыгане с покойниками не церемонятся – могила твоя будет там, где проходил табор; в поле, в овраге или просто у просёлочной дороги.
Дара с трудом пережила смерть мужа, и теперь, когда не стало рядом с ней человека, который поддерживал её в сложные периоды жизни, она, стараясь отвлечься, рассказывала Ганке истории из своего нелёгкого прошлого:
– Была я ещё тогда молода, остановился наш табор в донских степях возле богатой станицы Отрадная. Ну пошли мы: кто гадать, кто просить милостыню, а кто приглядывать, где что плохо лежит. Гадала я и по руке, и на картах, всяко умела.
Иду я, смотрю, бабёшка полнёхонькое ведро сметаны несёт. Дай, говорю, хозяйка, чуток детишкам моим, вон у тебя её сколь много, Бог-то за доброе дело завсегда вознаградит. А ей что-то не поглянись, и она как заорёт: «Ах ты ведьма! Цыганское отродье, да ты ещё Бога поганишь своим грязным ртом, да вас саблей порубать всех следует!» Не потерпев такого, я скорчила страшную рожу и выпалила ей в ответ, что она сама ведьма, и пригрозила, что век меня помнить будет!
Вечером я вернулась в табор, развела костерок и стала кашу варить. Смотрю, батюшки, бегут к нашему становищу мужики-станичники, лица безумные, в руках вилы да колья, а впереди всех та зловредная баба. «Вот она, змеюка подколодная, ведьма, которая у моей коровы молоко отняла! Бейте её!»
До смерти бы убили, да подоспели наши, отобрали. В лицо сапогами пинали. Долго я лежала после этих побоев, глаз вытек и зубов передних лишилась. А без зубов и глаза в нашем деле никак нельзя. Надо, чтоб у знахарки обязательно зубы в порядке были. Вот, бывало, моя матушка раньше ох и знающая была, грамотная – она и бурю, и град могла наслать, и мор любой. Все перед ней трепетали. Колдовские книги от неё остались. Да я грамоты не разумею. Вырастешь – это после всё тебе. И научу тебя кое-чему, а ты мою старость призришь.
– Матушка, скажи правду, кто я? – осмелилась спросить Ганка, видя, что Дара в хорошем настроении. – Откуда? Кто мои родители? В таборе меня не любят, обзывают, говорят, что из-за меня все беды и несчастья.
– Подбросили тебя, деточка, к нашему шатру, а кто – не знаю. Далеко это отсюда было, уж и место не припомню теперь.
– А в таборе старухи говорят, что ты меня принесла откуда-то?
– Пустое, деточка, брешут они, – смутилась Дара. – Откуда же нести-то было? Ты у самой дороги лежала, завёрнутая в одеяльце, а кто положил, один бог ведает. Там поблизости село большое было, в другую сторону хутор, а в какой губернии, я уж запамятовала, – закончила разговор старая цыганка и, пытаясь отвлечь девочку от дурных, по мнению Дары, мыслей, сунула ей в руки старую ветхую книгу.
Ганка открыла увесистый фолиант и мельком пролистала изъеденные временем листы. От книги веяло какой-то тайной. «Может, изучив её, я узнаю, кто мои настоящие родители? Как жаль, что я не умею читать», – искренне пожалела девочка.
Смерть Янко открыла череду новых нескончаемых бед – сначала пала от бескормицы лошадь, а потом старую Дару разбил паралич.
Чтобы как-то свести концы с концами, Дара выпросила лошадь у пожилого вдовца, пообещав ему, что шестнадцатилетняя Ганка выйдет за него замуж.
Ганка, узнав о том, что мать поменяла её на какую-то лошадь, решила бежать из ненавистного табора. Она осторожно вытащила из-под изголовья Дары мешок с книгами и улизнула в лес. Всю ночь она шла по просёлочным дорогам и только с рассветом, вконец измученная, зарылась в стог сена. Больше всего она боялась погони. В таборе законы суровы – за побег могут убить.
Питаясь зерном пшеницы из колосков, ягодами, через три дня Ганка вышла к деревне и нанялась в работницы, а спустя месяц с гуртовщиками скота отправилась в уездный городишко Оса. От своих попутчиков она многое узнала о Зауралье, где не было крепостного права и люди жили вольно. Сейчас, среди русских, она звала себя Анной, говорила, что сирота, без роду и племени.
В середине зимы Анка пришла в Ирбит. Здесь ей по-своему повезло. Встретившись с конокрадами, она полюбила симпатичного и весёлого парня Ивана. Выросшая среди цыган, она хорошо знала повадки и норов лошадей, благодаря чему быстро стала своим человеком среди конокрадов, их наводчиком и помощником.
Через два года она вышла за Ивана замуж и уехала на Куликовские хутора. За это время Анна выучила грамоту и прочитала старые книги, которые украла у Дары. Изучив их, она, конечно, не узнала, кто её родители, но получила зачатки древних оккультных знаний.
«Куликовские бабы – колдуньи, а мужики – конокрады, воры и разбойники», – говорили люди о жителях хутора. Дурная слава далеко разносилась по деревням и сёлам.
Если кому случалось ехать из города с ярмарки и просто с базара с покупками, говорили так: «Не хвались раньше времени, что благополучно Ерзовскую гору проехал, ещё Кулики впереди да Устинов лог. В тех местах многих путников подорожники[145] грабанули».
Незаметно для себя босоногая мечтательница Ганка, которую в детстве доводили до слёз сверстники, превратилась в знаменитую куликовскую колдунью. Местные жители её ненавидели и боялись.
Анюша-знатка занималась разной ворожбой: присухами, могла посадить говоруху, надеть хомут или напустить резучку, а то и поселить в неугодного ей человека столько бесов, что человек мучился до самой своей смерти, не приходя в ум. Бесы до того корёжили и истязали человека, что впоследствии им самим, видимо, надоедало и они толкали бесноватого в воду или в петлю, а то и в огонь.
По словам очевидцев, Анюше ничего не стоило превратиться в свинью или собаку. На свадьбах, на помочах[146], на похоронах она такое вытворяла, что все только диву давались. Могла уменьшиться до таких размеров, что влезала в бутылку или спокойно ходила по потолку, проникала сквозь стены и запертые двери.
Скотина и та боялась её. При её приближении шарахались в сторону и уносились вскачь лошади и коровы. Овцы, как бешеные, кидались врассыпную. Свиньи с визгом удирали.
Даже отец Василий – поп из Знаменской церкви не смог справиться с вредной колдуньей.
– Ты вот что, раба божья, чёртознайство своё брось, к добру это не приведёт! А то епитимью наложу и отлучу от церкви, предам анафеме! Слышь?! Брось, говорю, там всякие наговоры, привороты! От нечистого всё это! – стращал Анюшу-знатку отец Василий, придя к ней домой.
– Знамо, батюшка, что от нечистого. Да неправда всё это, злой наговор людской, – покладисто соглашалась Анюша, представившись смирённой овечкой. – Садись-ко, батюшка, за стол да чайку откушай.
– Благодарствую! – отказался от угощения отец Василий. И, поясняя своё решение, добавил: – В другой раз, сегодня мне ещё прихожан нужно посетить.
– А, значит, вы за сбором? Сейчас я мигом! – Аннушка вынесла яиц, масла, сходила в амбар, принесла пудовку пшеницы.
Поп поблагодарил хозяйку и с чувством выполненного долга вышел за ворота, но, как только он сделал шаг в сторону своей повозки, у него так прихватило живот, что он едва успел забежать за угол ближайшей бани. Ему удавалось пройти только несколько метров, и живот опять скручивало от боли, и он, не стесняясь прохожих (какое уж тут стеснение?), спешно забегал за чью-нибудь поленницу или садился просто среди улицы к забору. О сборе он уже и не думал! Скорей бы убраться из этого проклятого места. «Гони!» – приказал он кучеру. Выехали за деревню, и боль в животе враз утихла. «Может, батюшка, вернёмся за сбором-то?» «Ну их, этих ведьм! Моей ноги больше здесь не будет!» – раздражённо воскликнул поп.
Анюша старела, оккультные знания ещё при жизни превратили в ад её существование. Если раньше ей стоило большего труда вызвать демонов: сколько нужно было для этого выучить наизусть и прочесть заклинаний, чертить магические круги и фигуры, готовить зелья, снадобья, эликсиры, то теперь демоны являлись без зова и сильно досаждали ей. Они, как непослушные озорники, делали ей пакости, особенно по ночам. Анюша спасалась от них на печи, но из-за болей в спине ей стало трудно туда залезать. Демоны и маленькие чертенята толкали её с лесенки, подставляли подножки, тянули изо всей силы вниз. Но если старой колдунье всё же удавалось залезть на печь, она была в безопасности. Любая русская печь, если на ней не бывала собака, спасёт от нечистой силы. «Можете сколько угодно скакать и корчить рожи около печи, – грозила чертям старуха. – А сюда вам ходу нет!»
Если она в положенный срок не делала зла, ей приходилось худо, демоны преследовали ее, нашёптывали, угрожали, мучили. Она явственно видела за своей спиной что-то большое, чёрное, которое иногда принимало форму человека с отвратительным лицом и красными горящими глазами. Это страшное существо иногда наклонялось к её уху и она, чувствуя горячее смрадное дыхание, слышала ни на что не похожий голос: «Жить тебе недолго, ищи замену. Учи кого-нибудь вместо себя. Если не найдёшь, посмертие твоё будет ужасно».
Анюша давно пожалела, что в детстве коснулась тех запретных книг. Она тогда была так молода и беспечна, и почему-то думалось ей, что она, овладев оккультными знаниями, станет если даже не бессмертной, то, по крайней мере, проживёт очень долго. Ведь все тайны земного бытия откроются ей. Она заглянет в неведомое, в непостижимое простым смертным.
Но оказалось всё далеко не так. Жизнь пробежала быстротечно. Несчастия так и сыпались на её голову. Богатство и достаток не принесли удовольствия. Любая, самая бедная старуха в деревне счастливее её, потому что без боязни живёт и без страха встретит свою кончину.
К концу жизни душа Анюши настолько очерствела, что она без раздумий пожертвовала своей новорождённой внучкой ради того, чтобы избавиться от присутствия ужасного существа, которое преследовало её последние годы днём и ночью.
Внучка родилась летом, в самую жару, на Петров день. Во время родов у роженицы открылось сильное кровотечение, и она, так и не услышав первый крик своей дочери, скончалась.
Трясущимися руками Анюша приняла младенца, запеленала и вынесла на улицу. В её старых померкших глазах мелькал хищный огонь. Положив новорождённую на ступеньку крыльца, ведьма стала бормотать заклинания, делая огромные круги руками. Всё стремительнее и громче выкрикивались волшебные слова, всё быстрее старая ведунья махала руками. И вот далеко на западе появилась огненная точка. Она приближалась, росла. Если бы кто-нибудь из селян не спал в этот глухой полуночный час, то, пожалуй бы, видел, как движется по воздуху, точно раздуваемый ветром, красный уголёк. Подлетев к старой колдунье, он рассыпался множеством огненных искр.
Старуха в изнеможении присела на крыльцо – сделка состоялась – существо, впервые за много лет, оставило ее.
Когда крестили новорождённую, с младенцем творилось что-то неладное – тело сводили судороги, а личико исказилось и посинело. «Видимо, больна родимчиком[147]. Долго не проживёт, вслед за матерью уберётся. И слава богу, куда сироте? – думал отец Василий, старательно выводя в церковной книге: – Куликова Павла Павловна 1893 года рождения, 29 июня».
Павла с детства отличалась от других детей агрессивным характером и жестокостью. Она не могла пройти мимо, не разорив гнезда какой-нибудь птички. Душила и сворачивала головы щенкам и котятам. Нападала ни с того ни с сего на своих сверстников и жестоко избивала их. Хуторские дети приходили домой с разбитыми носами, но даже родители боялись пожаловаться на маленькую разбойницу. Кому жаловаться? Бабке? Не стоит! Она запросто может наслать беду. Да и навряд ли внучка послушается старую бабку. Так и терпели жители до поры до времени это гадючье гнездо и думали: «Что делать? Не бросать же свои дома, хозяйство, плодородную землю, поля, покосы из-за одной старой ведьмы, у которой, по всей видимости, и силы-то колдовские на исходе?»
Действительно, большие дела Анюше были уже невмоготу[148], но демоны не дают расслабиться: тычут, понукают, толкают, гонят, подзуживают, шепчут в ухо: «Иди, иди, старая карга!» И она встаёт, ловит в запечке клопа или таракана: «Пашка, беги в пригон, неси соломы». Павка уже знает, для чего. Бежит и несёт пучок. Бабушка выбирает соломинку с суставчиком, обрезает с одного конца и садит туда клопа. Потом выносит это, бросает наотмашь на большую дорогу. Выбросив на тракт соломинку с клопом, бабушка возвращается домой и с любопытством смотрит в окно. Вот едет к венцу свадьба. Но что это? Вдруг задичали кони в оглоблях, встают в дыбы, неизвестно кем и чем напуганы. Кучер стремглав летит с козел[149] и, не выпуская вожжи, волочится по земле. Разнаряженные жених с невестой барахтаются в грязной луже. Кони, изорвав сбрую, несутся по дороге галопом. Бабушка довольна своим успехом, громко хохочет, забывая о болезнях и старости.
– Как ты это делаешь? Как можно так напугать каким-то маленьким клопом? – интересовалась у бабушки Павка.
– О, это очень смешно! Вот вырастешь, и тебя научу! Хочешь? – Анюша заговорщицки подмигнула девочке.
– Хочу!
– Человек-от клопа на дороге и не заметит, а лошади-то даже самый махонький клопишко покажется больше медведя! Представь клопа размером с медведя. Страшно?
– Ой, баушка, не пугай! – передёрнула плечиками Павка.
– Можно ещё так сделать, что ни одна скотина во двор не зайдёт, собака, кошка и те убегут, курицы улетят. Я много знаю и многому тебя после научу, как подрастешь.
С тех пор бабка стала к внучке внимательнее. «Подрастёт, может, толк из неё выйдет, – размышляла Анюша. – Конечно, жаль внучку, но что поделаешь? Демоны всё равно заставят меня передать ей свои знания. Ох, зря я в молодые годы занялась колдовством. Будь проклят тот день, когда я украла у Дары запретные книги! От чародейства да волшбы, как известно, ничего доброго не получишь. В конце концов неизменно наступит расплата. Вот уж столько лет мучают меня бесы – бьют, корёжат, ломают кости… Но что поделать? Иного выхода нет. Если уж сделала шажок в сторону тёмных сил, то нужно идти до конца, и даже после смерти не будет покоя».
Ведьма не могла противиться воле демонов, и ей пришлось учить внучку колдовству. Первые уроки прошли успешно, девочка оказалась на редкость небоязливой. Она как ни в чём не бывало проходила через колдовской огонь и беспрекословно выполняла все бабушкины приказы. Но в декабре, в самые морозы, бабка Анна слегла, так и недоучив внучку.
Старухи в хуторе то и дело справлялись о здоровье Анюши-знатки:
– Кума проведывала Анну-то? Как она, жива ещё?
– Проведывала! Как не попроведать – хворает человек. Хоть и много она допрежь вреда мне сделала, да бог ей судья. Я зла на неё не держу. Вот уж сколько времени умереть не может, шибко мучается. Всю её искосило, извело, изломало. В чём душа? Ни есть, ни пить не может. Не приведи бог видеть такое. Говорили уж робятам-то, на пол её положить да потолочину над ней вынуть, ну и на крыше над тем же местом придётся тесину оторвать, так скорее умрет.
– Дак вить не лето потолок-то разбирать, зима! Мороз эвон какой на дворе!
– А чё делать? Иначе она долго не умрет, ещё сколь будет маяться. Знаешь ведь, вечно так делали, если колдун умереть не может.
Вот уж и третья неделя пошла, а больная всё ни туда ни сюда, и Святки прошли, и Крещение отпраздновали. Пришлось вскрывать крышу. Не успели прикрыть дверь в горницу, где умирала ведьма, как Павла обезумела – босая, без платка, на ходу срывая с себя платье, она кинулась прочь из дома, высоко перепрыгивая сугробы.
– Вот беда-то, ведьмина внучка с ума сошла! – шептались соседи. – Чё на неё нашло?
Деревенские мужики с трудом удерживали бьющуюся в руках девчонку. Её завели домой, связали, но Павла не унималась – у неё закатились глаза, изо рта пошла пена, ужасные конвульсии сотрясали тело. Неожиданно, как по щелчку, девчонка утихла. Дверь в горницу со скрипом приоткрылась, и из комнаты дохнуло пронизывающим холодом.
И вмиг по хутору разнеслась весть, что Анюша-знатка умерла. Соседкам-старухам пришлось идти обмывать и обряжать покойницу. Всё тело ведьмы было покрыто мелкими, похожими на крысиные укусами, лицо и руки были в сине-фиолетовых пятнах от многочисленных кровоподтёков.
Старухи переглядывались, боясь проронить хоть слово. Им казалось, что нечистая сила до сих пор находится в этом огромном мрачном доме. Псалтырь не читали, никто не произнёс заупокойной молитвы, всем не терпелось поскорее оставить это страшное место и уйти домой.
Утром мужики собрались было копать могилу, но в Куликах кладбище маленькое, и жители были против, чтобы ведьму хоронили вблизи их умерших родственников. Решили копать могилу за кладбищенской оградой, но вблизи изгороди.
Мужики, переругиваясь, впятером долбили мёрзлую землю. «И чё тако? Давно ли мы копали могилу дедку Фоке, до полудня втроём выкопали, а тут будто гранит долбим. Аж от ломов огонь отлетат, и земля вроде не мёрзлая. Не тем будь помянута старуха, душу-то нечистому продала, даже поп отказался отпевать. Как бы блазнить по ночам не начала, надо будет кол осиновый припасти, самый сучковатый, в могилу после воткнуть, чтоб не вставала».
Наконец могила была готова, гроб тоже. Но когда открыли дверь вымерзшего из-за дырявой крыши дома, зашли, чтобы положить в гроб покойницу и везти хоронить, с ужасом увидели, что умершая лежит не так, как её положили. Лицо её было искажено предсмертной судорогой до неузнаваемости, каждый мускул был напряжён до предела, и, несмотря на жуткий холод, труп покойной стал разлагаться.
Гроб поставили в сани, но лошади заартачились, начали дичиться и шарахаться в оглоблях. С большим трудом двое мужиков удерживали поводья. Кое-как привезли покойницу на кладбище. Вдруг среди ясного неба поднялся ветер, метель, колючий снег заслепил глаза.
Как только зарыли в землю бабку-колдунью, её внучка сразу же выздоровела, и сумасшествия как не бывало.
Павла после смерти бабушки, переворошив всё в её сундуках, не нашла ничего интересного. Там хранились старые, изъеденные молью шали, шубы и платья, книги в кожаных переплётах с медными позеленевшими застёжками, массивные и тяжёлые. Пожелтевшие страницы с полуистёршимися буквами читать было трудно, и Павла из любопытства открыла одну из книг, но увидев, что ничего интересного в ней нет, закрыла и убрала до лучших времён обратно в сундук.
Кроме худой славы, бабушка ничего не оставила своей внучке, но и этого Павле хватило сполна. Она, чтобы хоть как-то заработать себе на пропитание, научилась гадать на картах, по руке и привораживать парней.
Летом 1911 года ей исполнилось восемнадцать лет. Босоногая, неуверенная в себе девчонка превратилась в красивую девушку с пышной гривой волос, тонкими, густыми чёрными бровями, пухленькими чувственными губами и прекрасными женскими формами.
Красоту приветливой и разговорчивой Павлы по достоинству оценил пожилой и богатый прасол[150] Тарасов Борис Михайлович. Он был одинок – развёлся с женой лет тридцать тому назад. Если верить слухам, Тарасов был падок до молодых женщин и у него было множество любовниц, но это ничуть не мешало ему приумножать капитал.
Когда прасол приезжал в Кулики, то неизменно привозил ей подарки. При виде девушки он преображался, распрямлял спину, подтягивал живот и старался выглядеть молодцом. Пропуская рюмочку-две, бренчал на старой расстроенной гитаре и задушевно пел для Пашеньки любовные романсы.
Пашенька смеялась над стариком, подшучивала, но в то же время кокетничала и флиртовала с ним. Борис Михайлович, наслаждаясь юной красотой девушки, не скупился на комплименты, звал её «цветочек ты мой лазоревый», «наливное яблочко» и «зорька ясная».
Павла хотя и строила глазки старому вдовцу, но любила Ваську Елохина, красивого двадцатилетнего парня. Но, по всей видимости, юноша не заинтересовался девушкой, погулял-погулял и бросил. Да и родители Васьки были категорически против его дружбы с внучкой колдуньи.
Павла старалась добиться расположения деревенского паренька, даже напоила его собственноручно приготовленным приворотным зельем, но действовало оно недолго. Возможно, ворожея была неопытна и исказила рецепт любовного напитка, но, скорее всего, Васька никогда не относился к девушке серьёзно, а гулял с ней просто из-за хвастовства, чтобы похвалиться перед друзьями своей очередной победой. Вскоре у Василия появилась другая зазноба, и Павла горячо и неистово его возненавидела.
Возможно бы, парень поостерёгся, если бы знал свою бывшую подругу получше. Он даже не предполагал, что у такой симпатичной и приветливой девчонки душа голодного дикого зверя.
Она не могла равнодушно смотреть на кровь, она впадала в неописуемый восторг от её цвета, запаха и, наконец, терпкого солоноватого вкуса. Когда в доме кололи скотину, Павла всегда была рада помочь достать требуху из ещё не остывшей туши. Иногда выбегала на улицу в поисках чужой курицы, гуся или кошки, наносила удар ножом и мучила, пока животное не погибало. Насладившись убийством, Павла бросала жертву куда-нибудь в яму или в овраг.
Накануне Пантелеймонова дня Павла, сделав покупки, возвращалась домой из Берёзовки. Солнце уже близилось к закату, но было ещё жарко и душно. Павла, свернув с тракта, уселась в тени черёмух и стала щёлкать орехи и от нечего делать наблюдать за дорогой.
Вот прокатила почтовая карета, вялый от жары почтальон клевал носом, надвинув на глаза белый картуз. Кучер понукал измученных взмыленных лошадей. «Вот бы грабануть их! – размечталась Павла и тут же решила: – Да ни черта у них нет, кроме писем да газет. Иначе почтарь не дремал бы!» Карета укатила из вида. Затем торопливо прошли две бабы, переговариваясь вполголоса, бедно одетые, с тощими холщовыми котомками. Должно быть, работницы-пострадки идут на праздник домой.
Солнце наполовину скрылось за лесом, сразу повеяло прохладой, можно идти. Девушка встала, отряхнула юбку и бросила взгляд в сторону дороги. «Интересно, кто это идёт в выгоревшем лёгком картузе и полинялой ситцевой рубашке? – подумала Павла, вглядываясь в одинокого путника. – Да это же мой бывший! – узнала она Ваську. – Ух ты, на ловца и зверь бежит!»
Павла вышла на дорогу и, приветливо улыбаясь, сказала:
– Здравствуй, Васенька! Путём-дорожкой!
– Здравствуй, Паша! Откуда ты? – встретив на дороге свою прошлую зазнобу, парень на миг растерялся.
– В Берёзовку в лавку ходила, – спокойно ответила Павла. – Хочешь, орешками угощу? – сама не переставая грызть, сунула парню полную пригоршню. И всё это было проделано так просто и естественно. Ни злобы, ни упрека, ни слова об измене. Павла была весела, болтала без умолку, рассказывала деревенские новости. – Расскажи, как у тебя дела? – поинтересовалась девушка.
– Я уж месяц работаю в городе подручным каменщика. Мы с дядей подрядились купцу Казанцеву склады строить. А теперь вот на праздник выпросился, – похвастался Васька.
– На гулянку пойдёшь? – спросила невзначай Павла.
– В бане помоюсь и приду.
– А дома-то ждут тебя?
– Может, и ждут, ведь завтра праздник, но я не предупреждал, что буду.
– Зато я тебя ждала, Васенька! Дорогой ты мой, ненаглядный, люблю я тебя. И измену твою прощаю. Лишь бы глазком взглянуть на тебя, – крепко и страстно Павла обняла парня за плечи и стала целовать в губы, в щёки. – Люб ты мне, Васенька.
Сумрак надвинулся как-то сразу. Дорога пошла в гору. Где-то вдалеке сильно брякала телега. Павла, взяв юношу за руку, свернула с дороги, и они углубились в лес в сторону озера. Ночь обещала быть тёмной, месяца не было. С юга наплывала фиолетово-чёрная грозовая туча и доносились глухие раскаты. Нигде не души, тишь.
– Присядем, – страстно произнесла девушка.
– Я тоже искал встречи с тобой, – начал говорить парень, прижимаясь к девушке.
– Милый, ложись головой ко мне на колени, – чуть слышно сказала Павла, нервно облизнув пересохшие губы. – Закрой глаза, – и тут же, как только юноша расслабился, ожидая поцелуя, нанесла удар ножом.
Девушка, озираясь, встала и бегом побежала к Светлому озеру, раздвинув прибрежную осоку, подошла к воде, вымыла руки, сполоснула пятна крови с одежды. Скорыми шагами направилась было к дороге, но потом опять вернулась в лес, сделала круг и вернулась к месту преступления. Посмотрела на мёртвого парня и в исступлении стала наносить ему удар за ударом, превращая грудь в кровавое месиво.
Громыхал гром. Молнии одна за другой освещали бездыханное исковерканное тело и стоящую перед ним молодую красивую женщину с багровыми от крови руками. Потоки дождя привели женщину в чувство, и она уже трезво стала обдумывать свой поступок. «Нужно забрать деньги. Пусть думают, что ограблен, – решила Павла и хладнокровно, не спеша, вывернула карманы убитого, достала, пересчитала деньги. – Пятнадцать рублей, маловато же ты, Васька, заработал, – сказала вслух девушка, оценивающе всматриваясь в обезображенный труп».
Гроза разразилась не на шутку. Павла огородами, мокрая и грязная, прибежала домой и, помывшись у колодца из кадушки, залезла на сеновал. Гроза бушевала уже где-то в стороне Берёзовки. Раскаты были слышны всё меньше и меньше. Не спалось восемнадцатилетней преступнице, она была в восторге от случившегося, который раз вспоминая, как её рука, державшая нож, кромсает беззащитное тело. Она радовалась. Она отомстила!
Праздник прошёл тихо, спокойно. День был ясный, свежий, после грозы чуть ветреный. Вечером молодёжь собралась на гулянку. Павла больше всех пела и плясала, гармонист уже устал играть, а девки всё ещё компанились, прося сыграть последний раз «Сербияночку». Домой её провожал какой-то паренёк из Знаменки, по-видимому, чей-то гость в Куликах, и спать она легла уже перед самым утром.
Не успела она проснуться после ночной гулянки, а по деревне уже разнеслась страшная весть. Павла сквозь сон услышала, как кто-то пробежал по улице, топая сапогами и кричал: «Беда! Мёртвого нашли у Светлого озера!»
– Где? Кого? – раздался чей-то возглас.
– Ваську Елохина нашли зарезанным на Еремеевом покосе!
– Постой-постой! Дак его давно вить дома нет! Он где-то в городе на заработках.
– Видно, на праздник домой шёл. Всего-то от дороги сажен пятьсот лежит. Бабка Мавра по грузди пошла, наткнулась. Лежит, говорит, весь израненный, у штанов карманы выворочены.
– За становым, за урядником надо ехать! Следство наводить!
– Да уж уехали! Афанасий хотел убитого домой увезти, да сосед Митрей не велел, до начальства, говорит, нельзя убитого с места трогать.
К полудню начальство уже было на Куликовском хуторе. Допрашивали всех, но никто ничего не знал. Из города привезли дядю убитого, он рассказал всё подробно, в котором часу его племянник пошёл из города, денег у него было пятнадцать рублей. Все удивлялись, что из-за таких небольших денег зарезали человека. Но убийство налицо, несколько ножевых ран, одна смертельная, остальные нанесены после, уже мёртвому. Преступник скрылся, а все следы и улики смыл ночной сильный дождь. Кедровые орешки, рассыпанные возле убитого, возможно, были у него в кармане вместе с деньгами. Под подозрением остались только трое рыбаков, которые рыбачили на другом берегу озера.
– Придётся вас задержать! – заявил рыбакам урядник.
– За што? – удивились все трое. – Мы не убивали, вот те крест, святая икона! Мы ничё не знаем. Вить у нас семьи, дома, хозяйство, работа, жнитво теперь. Как это всё бросить?
Несмотря ни на что, под плач и причитания, рыбаков повезли в город.
– Безвинных увозят! – ворчали бабы и мужики. – Может, убийца-то вовсе чужой, не с нашего хутора?
– Цыц! В городе разберутся! Если не виновны, то домой вернутся, – рявкнул урядник, остановив лошадь.
– А хоронить-то можно? Жара ведь, продухнет[151] покойник-то, – раздался вопрос из толпы.
– Хороните, – коротко произнёс урядник.
Павла пришла на похороны в тёмном платье, на голове чёрный муаровый платок, оттенявший её бледное красивое лицо. В руках большой букет красивых садовых цветов. Девушка со скорбным, задумчивым видом направилась к могиле, но вдруг откуда ни возьмись вынырнула маленькая, лохматая, вся в репьях, дворняга, клубком подвернулась под ноги девушке и стала яростно нападать и лаять. «Кыш ты, проклятущая! – замахнулся на собачонку парень, ища у крыльца палку. – И откуда она выскочила? Сколь народу прошло, никто её не видел, а тут…» Но собачошка уже вцепилась зубами в подол девушки. Павлушка растерялась, чуть не выронила под ноги букет. Но парень вовремя схватил собачонку за загривок, разнял подвернувшейся щепкой челюсти. «Ишь ты, сколь не зла ли, а поглядеть не на што! И чё это она? – парень на весу пронёс дворнягу, забросил в конуру и вход привалил чуркой. – Вот самое тебе место. Сиди тут! Вдругорядь не будешь!» Но собачошка не унималась, продолжая когтями царапать стенки конуры и рваться наружу. «Не бойся, Паша, не выскочит, проходи».
Павла чинно прошла в дом. Сильно пахло тленом, ладаном и верезом. Слегка поклонившись, положила к гробу роскошный букет. Народу было много, готовились к выносу. Вмиг постаревший, ещё не старый годами отец ходил с трясущимися руками, черты лица его заострились, потухший взор и красные от бессонницы глаза были ко всему безучастны. Головой уткнувшись в изголовье умершего сына, полулежала мать. Около неё хлопотали две женщины, должно быть, родственницы. Они то и дело мочили ей холодной водой голову и грудь, тёрли чем-то виски. Шёпотом просили, умоляли успокоиться и взять себя в руки: «Всё равно сына теперь уж не вернёшь, а у тебя вить двое ещё маленьких, куда они, если и ты вослед за сыном пойдёшь?» Малыши – мальчик и девочка – молчаливые, зарёванные, сидели возле гроба, и слёзы ручьями стекали по их замызганным грязным лицам. «Наглядывайтесь на братца-то, последние минуточки он с нами вместе. Скоро в ямку закопают, боле никогда не увидите», – сказала детям стоявшая рядом старуха…