В районной милиции переполох. «Чёрт побери! Опять эта Ваганова – глухомань, народу полтора человека, а такие дела творятся! – возмущался начальник. – Двух лет не прошло, молодая учительница как в воду канула. Да ладно бы сама, можно было бы подумать, что утопилась от несчастной любви, но куда тогда все её вещи пропали?

Товарищ Чувашев, ехать тебе, как самому умудрённому и знающему своё дело. Вот ордера на арест и на обыск, но применять без надобности не надо. Зря население не запугивать и власть применять только в крайнем случае. Ни пуха ни пера!»

В присутствии милиции и понятых вскрыли магазин. Началось следствие. Никаких следов, чтобы продавец волновался или торопился, обнаружено не было. Всё было в порядке. Полученный накануне товар был рассортирован и разложен по полкам. На прилавке большой рулон плюша, рядом ножницы, счёты, за печкой развешана тряпка для просушки, в углу ведро с мусором.

Чувашев взял ведро и высыпал мусор на стол. Отсортировал скомканные бумажки, расправил. Их много, написаны на разных клочках бумаги и разными людьми. Вот одна на пол-листа ученической тетради: «Капа, оставь мне плюшу четыре метра, приду после пяти. Лида». Размашистым женским почерком другая: «Капа, оставь мне туфли 36 размера, светлые. Катя». И ещё много других таких же. А вот другого содержания записка, почерк молодой женщины: «Капа, приходи вечером к нам, у нас будет К.». Без числа и подписи. И ещё: «Капа, приходи на именины в четверг. К. тоже будет». А вот мужской залихватский почерк: «В семь часов на том же месте, моя половина укатила в город!» А вот ещё одна, написанная малограмотной женщиной, которая, видать, карандаш в руке держит от случая к случаю: «Мятого плюшу на палито метров семь и шаль козикову. Тета Паша».

Сколько же у продавца знакомых, которые хотят получить товары без очереди? А ведь товаров-то отпускается не лишку – дефицит.

Когда следователь прочитал и забрал все интересующие его записки, подозвал техничку и спросил:

– Грамоте обучена?

– Только фамилию умею писать, читать не могу.

– А куда ты из этого ведра раньше бумаги девала?

– В печку, батюшка, в печку. Куда же ещё? Мусор вить тут негодный. Так и Капа велела.

– А когда ты из этого ведра сжигала мусор последний раз?

– В понедельник она торговала, тоды я и печь топила.

«Мусор в ведре за один день, – размышлял следователь. – Однако есть интересные бумажки. Но ведь они могли копиться в карманах неделю, месяц. А за всем этим живые люди, и их немало…

Народ в деревнях доверчивый, простой, но беседовать с ним надо умеючи, разговор подводить постепенно, исподволь, не сразу закидывать вопросами, а дать сначала высказаться, а мне внимательно слушать да направлять разговор в нужное русло, просеивать по крупицам, собирать да сопоставлять факты. А времени-то в обрез».

Магазин закрыли на учёт. Следователь в это время беседовал со сторожем, с подругами продавца. Со всеми этими Машами, Наташами, даже показывал им записки. Нашёл и ту, что звала на именины, где будет К., но оказалось, что именин ещё не было.

Выяснил следователь также, кто такой загадочный К. Это был молодой симпатичный заведующий клубом Николай Елесин. Нашёл и его дорогую «половину» с годовалым ребёнком на руках. Проверил слух, что эта «половина» налетала драться на продавца и грозилась «вышпарить» кипятком глаза.

К. сначала юлил на допросе, посмеивался, но когда увидел своё послание и узнал, чем ему это всё грозит, сник, разнюнился и рассказал следователю свою незатейливую историю знакомства.

– Я всё расскажу, но только вы уж, товарищ следователь, моей-то не говорите.

– Внимательно вас слушаю. – Чувашев взял карандаш и приготовился записывать показания Елесина.

– Познакомился я с Капой не так давно. Выпивали как-то с мужиками, ну и бабы, конечно, с нами. Вот по пьяни и приударил за молодой продавщицей. Даже несколько раз наедине получилось встретиться…

Следователь скрупулезно проверял все сведения, и по всему выходило, что последний, кто видел Капу, был Устин.

– А ты не ошибся, Устин Иванович? – допытывался следователь. – В случае чего, подтвердить сможешь, в котором часу ты её видел?

– Часов-то у меня не было, но на конный двор я приехал в половине восьмого. Это полчаса езды. Помню, снег валил, а она по дороге пешком шла, несла свёрток, перевязанный шпагатом, чё-то чёрное, не то пальто свёрнутое, не то ещё чё. Сани мои увидала, отошла в сторону, поздоровалась. Я мимо прогнал, а она, по всей видимости, домой пошла. Вагановские-то огни уж видны были, до свёртка не боле сотни метров, а там уж и выгон.

«Значит, продавщица исчезла в Вагановой, – размышлял следователь. – Если она убита, то убийца, скорее всего, живёт там. С кого же начать? Может, с тёти Паши, которой надо “плюшу на палето и шаль козикову”? Не ей ли она несла свёрток? Перемеряли в магазине плюш, как раз по накладной не хватило семи метров и недосчитались одной шали».

К Павле следователь зашёл поздно вечером, но мужа её не застал дома.

– Ушёл куда-то. А сын, должно быть, в Харлову в кино подался. Одна вот я, самовар подогрею, чай пить будем, – беззаботно болтала Павла.

– Нет, товарищ Ваганова, я к вам по делу!

– Знаю, што по делу, зря ходить вам некогда, вы человек занятой, служба! Осмелюсь спросить, чё хоть там слышно насчёт Капы-то? Нигде не объявилась?

– Нет, пока вот ищем. А вы когда видели Капитолину в последний раз?

– Заходила она ко мне недели две тому назад, – без запинки ответила Павла. – Поворожи, говорит, да поворожи, тётя Паша…

– Записку вы ей писали? – прервал ворожею следователь.

– Да, да, писала, в Харловой я была. Подошла, сельпо закрыто, женщины говорят, продавец товар принимает. Мятой плюш привезли. Постояла. Ждать некогда – домой надо. Нашла какую-то бумажку, карандаш у меня был. А тут Капа выходит из склада. Я ей и сунула эту бумажку.

– Ну и как, оставила она вам плюшу?

– А кто её знат, ничё не знаю. Самой-то до сих пор где-то нет!

– А в понедельник вечером вы или кто из вашей семьи её не видели?

– Вечерами-то в окна глядеть ведь некогда – управа. Мужа дома не было, он в городе, а сын, как вечер, то в клуб в Харлову, то в контору. А я всё одна да одна, а ведь по хозяйству работы хватает.

Разговор с Павлой не дал никаких результатов. Как ни старался следователь следить за её взглядом и выражением лица, но уловить не мог даже малейшего намёка, что она хоть как-то причастна к этому делу.

В этот же день Чувашев встретился с дедком Савотей. Сторож утверждал, что в ту злополучную ночь видел сани, в которых ехали какой-то мужик и баба.

– Метель была – видно плохо. Но думаю, што это были наши – местные. Дальние-то непременно, увидя огонек в моей караулке, заехали бы погреться.

– Ну а обратно подвода когда возвращалась, вы не видели?

– Нет, не видел! Да и не глядел, некогда было!

«Будем копать дальше, возможно, что-нибудь да выяснится. Нужно бы заглянуть к соседке ворожеи, может, она что видела? – решил Чувашев и направился к дому бабки Першихи».

– Баушка, пусти погреться! – по-простому обратился к Першихе следователь.

– И то, проходи, голубчик, грейся! И пошто ты пешком-то?

– Ой, баушка, всяко приходится, больше пешком, чем на лошади, да чё уж! Ну а ты как тут живёшь? Как здоровье? Колхоз не обижает тебя?

– Да нет, живу помаленьку – чамодею![136] Дров-то мне ишо с осени привезли, а намеднись солому корове.

– Соседи, может, где помогут, если не заможешь?

– Кто, энти? – и Першиха указала сухим старческим пальцем в сторону дома Павлы. – Нет! – коротко ответила бабка, достала из загнётки угольков и положила их в трубу самовара. – Чаишку хоть изопьём, заодно и согреешься.

Бабка была совсем одинока и радовалась каждому гостю, поговорить она страшно любила. Самовар зашумел. Хозяйка оживилась:

– Будь у меня сын или кто другой, то они бы не так ко мне относились. А то чё я, одна! Старуха! Кого боле обижать, как не меня? Небось к тем-то соседям не лезут? Семнадцать годков рядом живём. Пока я была моложе да в силе, дак и мне не досажали, а теперь чё уж? От Павлы доброго слова не услышишь, всё шипит на меня, как змея. Эвон позавчера три полосы половиков намыла. Сам Мирон на реку таскал, выполоскали, всё чистоту-то наводит. Нет чтобы в ограду половики-то повесить, дак нет же, на мой межник, а он и так вот-вот завалится. Ходит, как гусыня, по огороду, черпает снег в пимы, а всё равно вешат. Я вышла во двор да спросила у нее, чё её приспичило зимой-то половики стирать. Дак она на меня так посмотрела, убить была готова! Взъярилась, как собака, што я ей указываю.

С придурью оне какие-то, – категорично заявила старуха, – взять в прошлом годе, овощну яму свою закопали, а как без ямы-то? Гляжу, весной уж новую копают, и валят, валят, ироды, землю к моей конюшне. Мне, конечно, нелюбо стало. Подошла к Мирону, к мужу-то её, поинтересоваться – пошто яму-то закопали? Вить новёхонька была. Тут откуда ни возьмись Павла вытряслась и давай кричать: «Вот выкопали и тебя не спросили. Указчица! Вечно везде суёшься! Прости бог, без тебя и в пригон по нужде не сходишь, всё доглядишь!»

А чё я доглядываю? Я сроду к ней даже в дом-то не захожу. Недобрая она, с нечистой силой знается. Её вить в деревне никто корову подоить не попросит. Враз молоко пропадёт, и корова домой ходить не будет. А уж если начнет злиться на кого – берегись. И килу, и говоруху, и резучку посадит, и хомут наденет. Злая она!

– А ты, баушка, не видела вечером в понедельник, Капитолина к соседям твоим не заходила?

– Нет, батюшко, не видела, врать не стану, до того почти кажной день забегала, как идёт из Харловой из лавки, так перво-наперво к Павле и обязательно чё-то несёт.

«Вот так бабка! Вот так соседка! Да это просто какой-то кладезь ценной информации! – Чувашев был чрезвычайно доволен состоявшимся разговором с Першихой. – Ведь она даже не подозревает, какие нужные для дела сведения мне сообщила! Что же делать дальше? Кольцо сужается, но пока это только слова, а нужны улики и факты.

Уже поздно! Пожалуй, пойду отдыхать, а завтра вызову участкового инспектора, довольно ему отсиживаться в Харловой».

– Георгий Михайлович! – окликнул следователя Савотя. – Я тебя давно ищу. Где был? Идём со мной на конный. Я покажу кое-чё.

– Ну пошли, – заинтересованно произнес Чувашев, мгновенно забыв об отдыхе.

– Бери фонарь, – сунул дед лампу в руки следователя. – Вот, смотри, сани. Оне были исправны. Я сам за всем слежу и ремонтирую. Бабы утром, темно ещё было, запрягли их, поехали в Харлову, приезжают и ругаются: «Дедко, ты чё нам худые сани дал. На первом же ухабе доска выпала, потом другая, затем смотрим, и третья вылезает. Подобрали мы доски, положили сено на них, а они как тряхнёт, так и начинают выпадывать. Только и помучились за дорогу-то». Чё за притча, думаю, пошто днище проваливается? Поглядел хорошенько. Мать честная! Старое-то днище выдрано и брошены доски разной длины. Одна старая и даже в коровьем навозе, другая совсем новая, но короче, третья тоже ни к селу ни к городу. А раз они просто брошены наспех, то и при езде начинают ёндать[137] и проваливаются. Ну, я их подремонтировал, а потом уж смекнул, не на этих ли санях те двое – баба да мужик – ехали?

А сёдни днём Михайло Княжев рукавицу Мирона на дороге нашёл. И знашь где? В Теплушинском конце вытаяла. Михайло в контору принёс и сразу так: «Мирон, ставь бутылку, я твою вачегу[138] нашёл!» Мирон побелел весь, аж губы затряслись, стал отрицать, што не его. Ну Михайло со смехом и говорит: «Как не твоя! Плотничали, поди-ко, вместе, я твои вачеги запомнил лучше своих. Всё завидовал, вот бы мне такие-то! Нашёл бы обе, не отдал бы». Смех-то смехом, а Мирону-то, видать, не до смеха, здорово перетрухнул. Не взял он вачегу, так в конторе на окне и осталась.

«Допросить Мирона или подождать? – размышлял Чувашев. – А вдруг потороплюсь и испорчу всё дело? Веских-то улик пока нет».

Утром, тщательно осмотрев днище саней, следователь пригласил плотника Михаила Кряжева.

– Я слышал, что вы работали вместе с Вагановым Мироном в плотницкой бригаде, пилорамы у вас своей нет. Следовательно, вы пиломатериал возили из Харловой. Не видел ли ты у кого-нибудь вот такие обрезки?

– Как же помню, помню. Мы выписывали их по кубометру: я, Мирон и Попов Иван. Я палисадник огородил. Попов вроде клетки для кроликов делал, а у Мирона под крышей чичас дополна их. А чё, товарищ следователь, нельзя, чё ли, их выписывать было? Обрезки ведь.

– Можно. Отчего же нельзя? Вы же их не украли, – усмехнулся Чувашев и одобрительно похлопал Михаила по плечу.

После разговора с плотником Чувашев вместе с участковым уполномоченным Смирновым отправились в Теплушинский конец проверить покосившийся от старости брошенный дом, хозяева которого давно уже умерли от болезней и голода.

Чувашев поднялся на полусгнившее крыльцо и осторожно тронул дужку ржавого, позеленевшего от времени замка. Замок тут же раскрылся, он был просто для вида вставлен в петли.

Зашли в сени. Всюду толстый слой пыли, в углах паутина. На пыльном полу видны следы. Открыли покосившуюся дверь. Так как дом сильно осел, дверь открылась с трудом, но затем захлопывалась сама, подталкивая в спину вошедшего.

В доме царило жуткое запустение. На лавке лежали какие-то истлевшие и догнивающие тряпки, черепки, у печи – охапка изгнившего, покрытого мхом хвороста. Растрескавшееся чёрное цело[139] русской печи без заслонки выглядело мрачно и страшно. Много лет нетопленная печь пуста, от неё веет жутью и холодом.

Солнечный свет сквозь щели рассохшихся ставень с трудом проникает в заброшенное жилище.

– Смирнов, открой окна, – попросил Чувашев.

Без всякого труда, выдернув из наличника ржавые гвозди, участковый распахнул ставни. Хлынул ослепительный свет. Рам в окнах не было, видно, кто-то уже давно вынул их и унёс к себе домой.

На пыльном полу стали видны свежие следы. Кто-то в валенках проходил на кухню, топтался у голбца.

Чувашев открыл крышку подполья, посветил фонарем, внимательно рассмотрел лестницу, ведущую вниз, следы на пыльных ступенях были отчётливо видны. Пахнуло в лицо пылью, плесенью, гнилым деревом и тленом. В углу из-под свежей земляной кучи виднелся кусок рогожи.

– Смирнов, беги, зови понятых, только без шума, да захвати лопату, – скомандовал следователь.

«Подполье довольно вместительное и когда-то добротно, по-хозяйски сделанное, но сусеков нет. Может, хозяйка истопила в печи, зато половицы из толстых плах ещё довольно прочны, – размышлял Чувашев, внимательно осматриваясь вокруг. – А это что за тёмное жирное пятно? Может, кровь? Нет, не похоже. – Следователь нагнулся к самому полу, чтобы поближе взглянуть на заинтересовавшее его пятно. – Судя по запаху, пролили керосин. А вон и стекло. Теперь ясно, они разбили фонарь. Ведь вот до чего хитры и осторожны, даже обожжённые спички и те с собой унесли, а следы от валенок всё равно остались, их никуда не денешь».

Чувашев скрупулезно, сантиметр за сантиметром, осмотрел подполье. В щели, в стыке двух широченных половиц, что-то тускло блеснуло. Осторожно лезвием перочинного ножа следователь вытащил задымлённый выпуклый осколок стекла. Ясно, как день, что это разбитое стекло от безопасного фонаря «летучая мышь», который был далеко не у всех в деревне. Фонари у большинства были самодельные – застеклённый с трёх сторон ящик с дверцей, а в него ставилась керосиновая лампа, и носили его за ремешок. Но вот сначала на фермах, а потом и в обычной продаже стали появляться безопасные – металлические. Они были намного удобнее, такой фонарь можно было повесить на стену, на гвоздь. В нём было широкое жаропрочное стекло, не надо никакой лампы, керосин заливался прямо в фонарь, и, главное, он светил намного ярче, чем десятилинейная керосиновая лампа-«молния».

Большой осколок стекла был только один, остальные очень мелкие. Следователь вырвал листок из блокнота, аккуратно завернул в него осколок, положил в карман. «Может, пригодится?» – подумал он. В его работе мелочей нет. Участковый с двумя понятыми мужчинами явились нескоро. «Пришлось с работы снять», – пояснил своё длительное отсутствие участковый.

Мужики взялись за лопаты и стали разгребать рыхлую землю. Постепенно стал виден свёрток, упакованный в рогожу. Следователь перерезал удерживающие его верёвки и в шоке отшатнулся.

Голова молодой девушки с русыми, длинными волосами была отделена от тела. Лицо было сведено гримасой ужаса и страха. Широко раскрытые глаза, в застывшем предсмертном крике приоткрыт рот. В височной части головы огромная рана с запёкшейся кровью. Ноги в коричневых шерстяных чулках лежали отдельно, отрубленные от туловища. Тазобедренные суставы искромсаны, видимо, ударяли топором не один раз.

«Ну что же, сейчас можно наведаться и к Вагановым», – осмотрев труп, решил следователь.

Когда пришли с обыском, Мирон убирал в пригоне навоз. Следователь без ведома хозяина зашёл в сени, а инспектор и понятые остались ждать во дворе. В сенях порядок, чистота. В углу вдоль стены полка, завешенная светлой занавеской. «Фонари обычно хранят в сенях, – подумал Чувашев и быстрым движением руки приподнял шторку. – Что тут у нас? Горшки, туески, разнообразные банки и баночки… А вот и он, голубчик, прямой свидетель убийства – новенький фонарь с разбитым стеклом».

Во дворе раздались голоса, должно быть, хозяин заметил непрошеных гостей.

Следователь как ни в чём не бывало вышел из сеней:

– Здравствуйте, Мирон Самойлович! Мы у вас произведём обыск, вот ордер! Где хозяйка, жена ваша?

– Ушла, то есть уехала в Харлову, – стал заикаться вмиг побледневший Мирон.

– Ну ладно, начнём без неё. Хозяин здесь, а больше ничего и не нужно.

Осмотрели весь дом, как полагается, но ничего подозрительного не нашли. Обыкновенное зажиточное семейство: одежды, обуви – всего с излишком. Хорошая посуда, есть золотые безделушки: брошки, старинные кольца, серьги.

Мирон осмелел, взял себя в руки и даже пробовал шутить:

– Вот и всё наше богатство: рубаха с перемывахой[140]. А што до разной мишуры там: разных брошек, серёжек, это жёнино всё, я вить её вдовой брал за себя, и это всё уже было. Первый её муж богатой был.

– Ну ладно, посмотрели в горнице, давай теперь фонарь, в голбец сходим.

– А чё в голбце-то – картошка да овощи.

– А разве у вас нет ямы под овощи?

– Есть, да бывает, что там подмораживает. Мы для себя тут картошку держим.

– Ну ладно, всё равно поглядеть надо! Неси фонарь-то!

– Да у нас и фонаря нету!

– Как это нету? Соседи говорят, что безопасный у вас есть.

– Да, верно, был, да разбит давно, и не знаю, где он, жены-то дома нет.

– Может, тебе сказать, где он? На полке в сенях. Смирнов, неси да осторожно, он и в самом деле разбитый. У нас свой есть посветить, а ваш мы с собой заберём «на память».

Мирон сразу перестал шутить, потускнел и на ватных ногах поплёлся впереди всех в голбец. В подполье тоже ничего особенного не было. Но следователю сразу бросилось в глаза то, что старая картошка в подполье уже пустила ростки, а сверху неё лежала свежая картошка из ямки. «Что это? Зачем? – размышлял Чувашев. – Люди обычно делают наоборот, к весне в яму вытаскивают. Нужно проверить, нет ли у них под этой горой картошки тайника».

Простукали, где возможно, обшитые тёсом стенки. Вроде ничего подозрительного. «Придётся перегрузить эту свежую вон туда, – показал на противоположную стенку погреба следователь. – Давайте, да поживей».

Вскоре появилась дома и сама хозяйка.

– Это ишо чё за обыск? Пошто у нас? – она сразу с порога накинулась на следователя.

– Надо будет, и у соседей сделаем. А теперь у вас, – спокойно ответил Чувашев, – давай спускайся в голбец и без разговоров за дело.

Павла спустилась и тоже стала перетаскивать картошку. Вот оголилась плотная дощатая стенка, следователь, простукав её тщательно, строго приказал хозяевам:

– Откройте тайник!

– Никакого у нас тайника нет! Чё здря булгачите! – Павла зло уставилась на следователя. – Я на вас буду жаловаться! Вы мне ответите за самодурство! Быстро слетите со своей должности.

– Да прекратите же, наконец, разговоры! – одёрнул Павлу Чувашев. – Ордер на обыск у нас есть, а жаловаться потом будете. Смирнов, неси лом, он у них под крышей.

Мирон, вздохнув, подошёл и сам открыл тщательно замаскированную в стене дверь тайника: «Смотрите! У нас там продукты и ничего больше».

За дверью находился просторный подвал, устроенный не хуже жилого помещения. Всё свободное пространство было занято множеством сундуков, ящиков и мешков. Это был склад всякой всячины: и одежды, и обуви в сундуках, золотых и серебряных изделий с драгоценными камнями, ковры, позолоченные кубки, хрустальные и фарфоровые сервизы.

– Зачем вам столько добра? – удивлённо спросил следователь.

– А мы запасливые! – ничуть не смущаясь, ответила Павла.

– Запасливые, говоришь, а что же вы стекло к фонарю другое не запасли?

Павла побелела, сжала плотно губы, левая бровь дернулась и выгнулась дугой, но это был лишь миг. Она тут же отчеканила:

– А при чём тут фонарь? Это к делу не относится!

– Труп нами обнаружен в нежилом доме, в подполье. Вы там нечаянно разбили фонарь, пролили керосин. Осколки от стекла, вот они, – Чувашев достал из кармана осколок и показал Павле, – только склеить, и целое стекло получится. Вы очень спешили, так что даже по дороге потеряли рукавицу, на днище саней осталась кровь, вам пришлось менять окровавленные доски. Так что улик достаточно! Мы вынуждены вас пока задержать. Вы арестованы. Дом мы опечатаем. Скотину поить, кормить и за ней ухаживать будут соседи. А вас мы завтра сюда ещё привезём и обыск продолжим.

Весть разнеслась по деревням с быстротой молнии. В деревне в ту ночь, наверное, совсем не ложились спать.

– Это я Александру надоумила, – хвасталась Енафья соседке, – пришла к ней с посконной ниткой, давай, говорю, Сана, стол спутаем[141]. Вот, видишь, Мирона с Павлой как попутало! Это всё я! А то бы никто другой и не додумался.

К были приплеталась теперь и небыль. Все, кто раньше заискивал перед Вагановыми, сейчас больше всех их и поносили.

– До суда-то ещё далеко, – рассуждали некоторые, – посмотрим, как пойдёт следствие, может, не они убили, разберутся, поди-ко, а если не разберутся, то ведь безвинные пострадают. Поглядим, чё будет…

Назавтра, чуть свет, арестованных привезли. Участковый потребовал у председателя людей с ломами и лопатами. Тщательно осмотрели двор, пригон, конюшни.

– Где вы помои выливаете? – спросил Павлу следователь.

– В огород, как и все, куда ж ещё-то?

Чувашев внимательно осмотрел все места слива помоев. Подошёл к навозной куче. Подозвал рабочих и приказал перебросить навоз на другое место. В самом низу кучи обнаружились кровавые подтёки. Следователь наковырял кончиком ножа кроваво-красный ледок и положил его в специальный резиновый мешочек.

Затем Чувашев приказал раскопать старую овощную яму на огороде.

– Товарищ следователь, я против такой адской работы! Земля промёрзла, чёрт-те что! Подолби-ка тут! – возмутился один из мужиков, вытирая пот со лба.

Следователь взял лом у мужика и сам стал долбить мёрзлую землю. И сказал при этом:

– Если вы напрасно потратите время, я плачу вам по десятке из своей зарплаты. Если же не напрасно, вам заплатит государство, и объявят благодарность как помощникам правосудия.

Мужики, услышав слова милиционера, споро взялись за дело. Умело работая лопатами и ломами, быстро сняли верхний слой грунта и стали спускаться всё глубже и глубже, выбрасывая землю, подкапывались то вправо, то влево, ориентируясь по срубу. Наконец, докопались до кадушки вёдер на пятнадцать.

– Робя! Кадушка-то добрая совсем! Интересно, чё в ней?

Кадушку подняли на поверхность, оторвали крышку – капуста.

– Ваганова Павла, что у тебя под капустой? – спросил Чувашев, пристально посмотрев на ворожею.

– Ничё нет, капуста, да и всё!

– Ну что же, твоя капуста, тебе и доставать.

Павла впервые за всё время следствия растерялась, ей стало дурно, пересилив себя, подошла к кадушке и стала выбрасывать капусту руками. Тошнотворный дух разлагающегося мяса ударил в лицо. И вскоре из бочки были извлечены останки исчезнувшей учительницы.

На допросах Павла вела себя грубо и вызывающе. Когда к ней в камеру зашёл известный в то время адвокат Черепанов Иван Иванович, она со смехом и издёвкой сказала: «Адвоката мне?! Дурак! Да разве я сама не знаю, что мне вышка?![142] Поскорее судите да расстреливайте! Эх, с каким бы удовольствием я вцепилась сейчас вам всем в глотку!»

Павла хвасталась, что убивала людей с восемнадцатилетнего возраста. Рассказывала, смакуя подробности, обо всех своих преступлениях, клялась, что ещё при рождении душа её была продана дьяволу и она наперёд знает свою судьбу. Уверяла всех, что специально стремилась быть именно такой, какой стала, и, если бы снова начать жить, она делала бы то же самое, но только ещё бы в большей степени наслаждаясь убийством и мучениями своих жертв.

Был суд. Павле дали расстрел и увезли для исполнения наказания в Ирбит.

Люди, выходя из зала суда, ворчали: «Расстрел… Расстрел… Да какой тут расстрел?! Раз при нас не расстреляли, значит, помилуют! Ерунда всё это, глаза нашему брату замазывают. Где она, правда-то? Закон дышло – как повернёшь, так и вышло».

Долго ещё про ворожею Павлу Павловну по деревням ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что Павлу расстреляли в тюремном дворе и что якобы только двенадцатой пулей её удалось убить. Другие говорили, что она жива и находится в больнице для душевнобольных.