Осенью 1912 года Павла по доброй воле вышла замуж за Тарасова Бориса Михайловича. Жила теперь Павла с пожилым мужем в большом каменном доме с мезонином, уставленном богатой и добротной мебелью. «Это ли не счастье? Наконец-то и я чего-то добилась!» – размышляла красавица-жена.

Время шло. С каждым годом Павла становилась всё жадней и эгоистичней. Мужа своего она возненавидела и давно бы отправила на тот свет, если бы не пугающие перемены в стране. 1914 год – война с Германией. Затем смутные годы и, как апофеоз всему, – революция.

25 июля 1918 года Ирбит без боя был оставлен частями Красной Армии. В доме бывшего скототорговца Тарасова расквартировались белые офицеры. Их было четверо, при них денщики. Как и прежде, они ничуть не изменили своим барским привычкам. Заняли в доме почти все лучшие комнаты. Вечерами в свободное время пили дорогие вина, курили сигары. Откуда-то привезли огромный бильярдный стол, шары из слоновой кости, кии. За играми в бильярд коротали время до вторых петухов. Жгли хозяйский керосин и просили, чтоб за столом непременно им прислуживала молодая хозяйка, которую ласково называли Пашенька. И Павла усердствовала. Не будь революции, не будь войны и этих молодых усачей-офицеров, она бы так и зачахла в этом большом каменном доме со старым мужем.

Молодая, бездетная двадцатипятилетняя женщина-красавица с каждым днём хорошела, точно наливалась спелым соком. Она наконец-то полюбила, полюбила горячо и страстно, любовью не восемнадцатилетней девчонки, а зрелой женщины. Полюбила сразу, с первого взгляда, высокого, стройного брюнета лет тридцати пяти, кадрового офицера царской армии, ужасного кутилу и страстного игрока. Прямой нос, серые глаза, чёрные в ниточку усики сразу же сразили её наповал. Звали его Вадим Николаевич Бекетов. О себе он рассказывал неохотно, говорил, что семьи у него нет, а мать-старушка живёт где-то около Калуги. Хотя впоследствии он получал письма, и денщик Василий по простоте душевной поделился, что письма приходят Бекетову от жены из Самары и что у него двое детей. Но это ничуть не изменило ход событий. Павлу уже закружил водоворот любви. Она махнула на всё рукой. Революция, война, разруха – наплевать! Главное – любить, наслаждаться каждым часом! Каждым мигом! А завтра будь что будет!

Пашенька строго следила за своим ухажёром и даже ревновала к одной молоденькой и начитанной гимназисточке. «Неграмотная я, неинтересно со мной Вадиму Николаевичу. Я даже не понимаю, о чём она с ним говорит. Всё что-то научное, мудрёное. Вот бывает же так, – жалела себя Павла, и на её красивое холёное лицо набегала тучка, – разлюбит он меня скоро. Надо срочно что-то придумать, чтобы его удержать…»

Выход был скоро найден.

– Научите меня, Вадим Николаевич, стрелять! – попросила возлюбленного Пашенька.

– Право, я не знаю, зачем это вам, дорогая?

– Ну мало ли?! Может, я хочу воевать против красных.

– Это дело не для таких, как вы, душечка! Это же страшно! Таким образом и в вас могут ненароком выстрелить! – с нежной шутливой весёлостью ответил постоялец, обняв за плечи прекрасную хозяйку и со смехом заглянув в глаза.

– Я не шучу, это серьёзно! – и на мгновение Вадиму показалось в лице молодой хозяйки что-то злобное, жёсткое. Глаза Пашеньки блеснули неестественным красным огнём, но это был лишь миг.

Они вышли в сад, Вадим прикрепил мишень на толстый старый в три обхвата тополь.

– Ну-с, дорогая, из какого оружия изволите стрелять?

– А вот для начала из этого! – и Павла достала из сумочки браунинг. Благо у её мужа была целая коллекция огнестрельного оружия и выбрать что-то подходящее было несложно.

– О! Замечательная вещь! Для начала вот так, с десяти шагов! Мишень видна хорошо? Так! Так! – Вадим, обняв левой рукой Пашеньку за плечи, правой держал её вытянутую с револьвером руку и обстоятельно объяснял приёмы стрельбы, как и куда целиться.

Выстрел был очень удачный. Так прошла неделя занятий, другая. Пашенька стреляла прекрасно, мастерски: из ружья, из боевой винтовки, из всех видов оружия, какое попадалось под руку. Вадиму и его товарищам не верилось, что никогда ранее не стрелявшая женщина так быстро смогла научиться стрелять. Такое невозможно и представить.

Но особенно Вадим был поражён мастерством и меткостью своей ученицы, когда она после двухнедельной тренировки вдруг ни с того ни с сего, мгновенно среагировав во время прицеливания по мишени, выстрелила, почти не целясь, в другую сторону. Раздался отчаянный визг, и маленькая лохматая собачонка волчком завертелась на дорожке за изгородью сада. Павла в тот же миг преобразилась; личико её запылало, красивые ноздри её маленького носика раздулись, в глазах плескались радость, веселье и озорство. «Кажись, готова!» – смеясь, сказала она. Визг стал затихать и превратился в протяжный тихий стон.

«Пойдём посмотрим!» – обернулась к Вадиму девушка и, не дожидаясь ответа, кинулась в сторону дворняжки.

Собачонка уже успела отползти в канаву, от изгороди тянулся кровавый след, тело дворняги несколько раз дёрнулось и замерло. Она как будто с упрёком смотрела стекленеющим взглядом мёртвых глаз на склонившихся над нею людей, а полуоткрытая пасть и розовый язык, точно лепесток розы между мелких белых зубов, казалось, говорили: «Зачем вы меня убили? Что я вам сделала?»

– Оказывается, ты жестокая особа! – даже Вадиму, привыкшему к ужасам войны, было дико осознать такую выходку его возлюбленной.

После этого случая Павлу совсем перестали интересовать мёртвые мишени, но пальба в их саду не прекращалась, только сейчас уже по воронам, галкам и кошкам. Соседи ругались, проклинали своенравную взбалмошную соседку, называя разбойницей и бандиткой. Жаловались на недостойное поведение Павлы её мужу Борису Михайловичу. Но Тарасов ничего не мог сделать. Он давно понял, что ошибся в выборе жены, польстившись на её молодость и красоту. «И как же мне, старому дураку, глаза она сумела так замазать? Где же у меня ум-то был? – ругал себя Тарасов. – Господи, что я наделал?!» Он, стиснув зубы, терпел, наблюдая, как его жена сидит, обнявшись с постояльцем, в саду. Делал вид, что не замечает, как они вдвоём выходят из спальни. В доме он уже был не хозяин. Он ходил, как тень, по своим, теперь уже чужим, комнатам. Зал – лучшая, светлая комната – теперь был бильярдной, прокуренной, загаженной, везде валялись пустые бутылки, окурки.

На хозяина постояльцы смотрели как на пустое место. Только и обращались к нему, когда нужно было достать продовольствие. А что делать? Ведь красные придут, его тоже не помилуют. Войне не видно ни конца ни края…

Стремясь успокоить население, уездный комиссар Атманкин выступил с обращением: «Большая часть уезда уже освобождена от большевиков. Остаётся несколько волостей, сожжённых и разграбленных большевиками.

Наша задача – помочь, с одной стороны, чем можем, разорённому населению, а с другой – оказать всемерную поддержку сибирским войскам не только хлебом и живой силой.

Сибирские войска пришли к нам, не спрашивая нас о том, поддержим ли мы их. Пришли и прогнали большевиков. Сибирское Правительство не требует от нас помощи, не мобилизует наших сынов, а только напоминает о нашем гражданском долге перед страной и просит помочь ему.

Граждане-крестьяне, не верьте провокационным слухам о том, что войска Временного Сибирского Правительства пришли к нам для восстановления старого порядка.

Все завоевания февральской революции, полное осуществление гражданских свобод, утверждение и насаждение народовластия, вплоть до созыва Всероссийского Учредительного Собрания, – вот что несут с собой войска Сибирского Правительства.

Вся земля и вся воля – трудовому народу!»[152]

Крестьяне, поверив обещаниям белогвардейцев, стали возвращаться домой, многие к пепелищам. Грязные, запылённые, уставшие, тащились домой беженцы – кто в телеге на лошади, а кто и пешком с котомкой за плечами. Гнали скот, шли семьями, с ребятишками. Стояло лето, август. Никли перестоявшиеся травы, желтели от зноя хлеба. Народ возвращался в свои брошенные из-за войны избы спасать оставшиеся крохи невытоптанного и несожжённого урожая. Казалось, что всё было, как и раньше, в мирное время: бледно-голубое, выцветшее от зноя, небо, пыльные кусты и травы вдоль дорог. Но кажущееся безмолвие пугало тревожным ожиданием сухого треска пулемётных очередей, взрывов снарядов, смерти и стонов раненых.

Вскоре роман с Пашенькой наскучил Бекетову. Квартирант клял свою судьбу, что застрял в этом грязном захолустном уездном городишке. На красных и белых ему было уже давно наплевать. «Я не такой уж дурак, чтобы лежать в окопах и подставлять голову под пули, – лёжа в кровати, лениво размышлял Бекетов, поглаживая округлый бок Пашеньки. – Бесполезно воевать, не зная за что. Самодержавие давно уж держалось на гнилых подпорках и рухнуло бы само собой, не столкни его красные. Что делать? Где найти выход? Не отсиживаться же вечно в этой дыре и ждать, покуда придут красные, застанут в постели с любовницей и шлёпнут! Нужно уехать, но куда, да и с чем? В стране страшная девальвация, в ходу только золото. Не грабануть ли хозяина? Но как? Старик хитёр и осторожен. А эта дура? Надо будет подъехать к ней основательно». И Бекетов, не откладывая, стал претворять свой план в жизнь.

– Скоро придёт разлука нам с тобой, как ни тяжело, а надо уезжать, – начал разговор Вадим.

– Куда? Зачем? – встрепенулась Пашенька.

– Время опять тревожное подходит, дорогая. Красные уж близко, а колчаковцы нас покинули, подались на восток. Я не хочу, чтоб меня подстрелили, как куропатку. Поеду найду свою часть или что другое придумаю, там видно будет. Но здесь мне нельзя оставаться.

– А я как? – сделав испуганное личико, взволнованно произнесла Павла.

– А что ты? У тебя муж, дом. Красные с женщинами не воюют, а муж твой человек пожилой, да и ему, видать, любая власть хороша, так что вы быстро к новым порядкам приспособитесь. И будете жить, как жили, только, конечно, дом и всё ваше богатство реквизируют. Вас поселят в какой-нибудь лачуге и заставят работать, – произнёс офицер, с трудом скрывая злорадство.

– Но я так не хочу, – поджав губки, скуксилась женщина.

– А тебя, дорогая, никто и спрашивать не будет, – Бекетов потянулся всем телом и закинул руки за голову.

– А чё же делать-то? Вадик, скажи, посоветуй.

– А что советовать? Пока не поздно, все, кто с золотишком, не ждут, а едут за границу. Например, в Китай отсюда многие подались. Граница открыта, а главное, момент удобный, в Сибири ещё пока на всем протяжении дороги белые. Имей золотишка самую малость, и ты уже пан. Вот и подумай, как жить-то.

– Я, пожалуй, поговорю с Борисом!

– Ну что ж, поговори, – поставил точку в беседе Бекетов.

Этой же ночью Павла обратилась к мужу:

– Боря, послушай меня, – начала она, прижимаясь к нему всем телом. – Красные близко, опять война.

– Ну, война так война. Не впервой, нам не привыкать. Спи давай, нечего булгачить[153], – проворчал муж, отодвинувшись от жены.

– Уезжать отсюда, Боря, нам надо!

– Куда это ещё уезжать? Я дома, и всё тут, – отозвался он сонным голосом.

– Вадим Николаевич говорит, уезжать надо!

Тарасов вскочил как ужаленный и, передразнивая Павлу, фальцетом прокричал:

– Вадим Николаевич! Вадим Николаевич! Твой! Да пусть он хоть сию минуту ко всем чертям убирается! Сколько тут я его терплю! Дармоед! Да по мне хоть зелёные приходите! Мне всё едино! Защитнички Российского государства! Распутники! Пьяницы! Сволочи! И ты тоже хороша, потаскушка! Офицерская шлюха! Езжай с ним одна! Вон отсюда!

– Ненавижу тебя, старый козёл! – Павла взъярилась, как бешеная кошка, резво вскочила с кровати, схватила подушку, плед, швырнула всё это на диван и уже оттуда продолжила: – За деньги меня купил! Ты, тварь ползучая, мою молодость сгубил!

– Я твою молодость сгубил? Ха-ха! Продажная ты девка из Капишкиных[154] домов! Кто ты была?!

– А! А! Раз я продажная, давай мне мои деньги, и я сейчас же уеду!

– Как не так! Накося-выкуси! Поезжай так! Ко мне же потом явишься, как он тебя объегорит. Это же прохвост! Ему что, бродяге, привычно шататься да сманивать таких дур, как ты!

Долго ещё переругивались супруги, выливая друг на друга накопившуюся желчь. Никогда ещё Борис Михайлович не был таким злым и невоздержанным. «Пусть! – думал он. – Хоть что-то бы изменилось, жить в одном доме нет сил. Пускай приходят красные, но главное, чтобы этот ненавистный офицеришко убрался прочь с моих глаз».

Только к утру Павла, накрывшись пледом, смогла уснуть на диване. Борис же после ссоры ни на минуту не сомкнул глаз. Уже поднялось солнце и осветило спящую женщину. Борис залюбовался женой. Прекрасные тёмно-русые волосы рассыпались по белой подушке. Тёмные брови то хмурились, то подрагивали во сне, алые красивые губки чуть приоткрыты. «А хороша она, шельма! – подумал Борис, глядя на спящую жену. – Хороша! И как ещё молода». Обида его уж прошла, и он каялся в душе за свои так неосторожно вылетевшие во время ссоры слова.

Павла встала очень поздно. Вспоминая ночной разговор, Борис думал: «Ну, будет теперь дуться целую неделю». Но вышло совсем не так. Жена как ни в чём не бывало была весела и приветлива, как будто и не было словесной баталии между супругами. Днём жена сходила на рынок, купила свежих грибов, ягод и овощей. Сама приготовила обед, стараясь угодить мужу. «Не так уж она и плоха, – размышлял Борис, любуясь снующей по горнице женой». За обедом она шутила и смеялась больше всех. Ни о какой поездке и о том, что красные вот-вот войдут в Ирбит, и разговору не было.

Вечером Борису Михайловичу стало плохо, он мучился животом и страшной изжогой, всю ночь не сомкнул глаз. Наутро пришлось позвать доктора. Он спросил, что ел накануне больной. Сказали, что грибы. Доктор признал отравление грибами, выписал рецепт и ушёл, но, несмотря на принятые лекарства, больному становилось всё хуже, и его пришлось положить в больницу, но врачи, как ни старались, ничем не смогли помочь. К утру Борис Михайлович, не приходя в сознание, умер. Похоронили его быстро. Молодая вдова в чёрной вуали шла за гробом, поддерживал её под руку молодой красивый офицер, их квартирант. Лицо её было бледно, но по-прежнему прекрасно. Дальше шли друзья и малочисленные родственники покойного.

Прошло пять дней. Вадим торопил с отъездом:

– Милая, скажи, что ты берёшь с собой в поездку?

– Вот, – Павла открыла сундук и показала золото и кое-какие украшения.

– И это всё? И ты собираешься с этим ехать за границу?

– Есть ещё деньги, – виновато, как бы оправдываясь, ответила женщина, показывая пачку купюр.

– Царские? – уточнил офицер.

– Керенки[155]. У меня никаких боле нет.

– Пойми ты, этого мало! Нам даже до границы не добраться. Нет, не верю я тебе, не может этого быть, чтоб у такого скряги, как твой покойный муж, в таком доме, и не было золота, – сердито произнёс Вадим, но тут же, спохватившись, изменил тон, – ну, понимаешь, деньги теперь как бумажки. Золотом платить нужно. Знаешь, что тогда сделаем, дорогая, завтра еду я один, а как поутихнет немного, приедешь ко мне или я за тобой. Напишу, в общем.

– Не останусь я тут одна ни за что! – Павла с плачем бросилась на грудь Вадиму и, захлёбываясь слезами, жарко зашептала: – Люблю я тебя! Куда ты, туда и я, змеёй поползу за тобой. Ради нашей любви я мужа убрала с дороги, отравила, а теперь ещё поняла, что беременна от тебя, так что ехать, так ехать вместе, а не ехать – здесь останемся.

Вадим поморщился, словно от зубной боли, но ничего не сказал. Его ужасно злило это несвоевременное признание. «Как же она мне надоела, – подумал он, – но что делать, придётся пока терпеть, а там, в дороге, может, представится случай». И он сделал вид, что очень признателен и рад, что скоро будет отцом и что они обвенчаются при первой же возможности.

– Прости меня, дорогая, если что не так сказал. Но золотишка-то всё равно маловато, ведь есть ещё? Правда?

– Поищу, может чё и найду, – послушно ответила Павла.

– Ну и ладно, не горюй, живы будем – не умрем. Собирайся. А я побегу искать извозчика с лошадью. Добросит нас до Тюмени, а там по железной дороге на Дальний Восток.

Павла в изнеможении опустилась на стул. Чувствовала она себя прескверно, во-первых, какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что Вадим не тот человек, за которого она приняла его, подчиняясь слепой любви. Да ещё время такое что ни на есть самое тревожное. Надо куда-то ехать из своего дома, всё бросать и неведомо где жить. С Борисом было всё ясно и просто, а теперь? На душе был какой-то горький осадок.

Грустить и предаваться унынию было некогда. Пока нет дома Вадима, нужно кое-что припрятать. В углу сада Павла сделала тайничок, в который положила в глиняный горшочек с драгоценностями. Обувь, одежда, посуда, дорогие сервизы и книги уже были спрятаны раньше.

Вскоре к дому подъехала телега. Возница – мужик с хитрыми, плутоватыми глазами, увидав окованный сундук, заупрямился:

– Нет! Нет! Столько багажа я не повезу. От силы только два саквояжа. Лошадь у меня одна, старая, да и ту того гляди отберут не белы, так красны. Поди поищи теперь в городе лошадей-то, днём с огнём не найдёшь.

И цену заломил извозчик совсем несообразную.

– Вадик! Может, мы всё же поездом как-нибудь уедем? – взмолилась Павла. – На телеге-то в такую даль!

– Что ты, какой теперь поезд?! – Вадим раздражённо сбросил с телеги один из сундуков, но багажа всё равно было много.

– Задаток платите, остальное – в Тюмени! – потребовал возница. – Денег мне не надо, куда с емя сичас? Я бедный крестьянин, одёжу давайте: сапоги и пальто.

– Да ты чё?! Дорого ведь, – изумилась наглости мужика Павла.

– Ну, как хотите, мне нет корысти ехать четыреста вёрст зазря, вить из Тюмени мне везти будет некого. Поеду пустопорожний, а есть надо себе и лошади.

Павла сходила за сапогами в дом и подала их вознице.

– Впору, хозяюшка, только мне эти не надо, изрядно поношенны. Мне на свадьбу, бог даст, старшего сына Микитку женить буду. Не скупись хозяюшка, вечно бога молить за тебя буду и своим всем накажу, чтоб молились. Порадей уж на бедность.

Павла, подумав, принесла новые, хромовые. Пощёлкав пальцами по подошве сапог и тщательно, по-хозяйски, осмотрев голенища, мужик сказал: «Ладно, годится. Пальто бы ещё какое поновее». Павла открыла сундук и стала выбрасывать вещи мужа.

Мужик примерил бобриковое тёмно-синее зимнее пальто, но оно ему было коротковато и широко.

– Ну вот, и негоже, перешивать придётся, опять деньги, по нашему достатку и это тяжело. Ты уж, хозяюшка, подкинь хоть рубашек пару.

– Ну ты рвач! Повезёшь нас или не повезёшь? – не стерпел Вадим. – А то кроме как в шею ничего не получишь!

– А ты не шуми, господин хороший! – мужик оказался не из трусливых. – Красные-то вон уж в Буграх[156] постреливают. Так что скоро вам капут! – он прищёлкнул языком и резанул ребром ладони по горлу. – Так што не ерепеньтесь[157], а заплатите по совести, как положено. Время-то какое, я вить и сам-то, может, по смерть еду. Там вить на дороге лошадь за повод возьмут да дуло к виску приставят, чё тогда запоёшь? Даже и не спросят, кого везёшь и за кого ты, за белых али за красных. Война ведь дело теперь рисковое, ехать в дальнюю дорогу.

– А сидеть-то на месте безопасно? Как считаешь? – спросил мужика Вадим.

– А мне чё, я не солдат, не военный, не стрелял ни в кого. По мне всё едино, хоть какая власть, лишь бы нас не притесняли. Ну ладно, собирайтесь ужо, как стемнеет, поедем. Оденьтесь по-простому, будто наш брат, крестьянин деревенский. Повезу вас малыми дорогами, всё будет в порядке. Уж постараюсь доставить до Тюмени, как положено. Поедем на Елань, но заезжать не будем, там белогвардейцы в прошлом году делов-то наделали, народ теперь шибко обозлённый, только и ждут красных со дня на день. Провизию возьмите, а то её теперь за деньги не купишь, на обмен только, – мужик аккуратно сложил полученную в качестве аванса одежду, засунул всё это в холщовый мешок и забросил в телегу. – Давайте, благословясь, собираться, да и потихоньку тронемся.

Павла сердечно попрощалась со своей прислугой Дарьей Матвеевной, что-то шепнула ей на ухо и поспешила к телеге.

Не успели выехать из города, как возница остановился у скобяной лавки:

– Вадим Николаевич! Колёсной мази купить надо. Сам знаешь, не помажешь – не поедешь, а дорога-то дальняя.

– Да что ж ты, жидовская душа, из дому-то не взял?

– Забыл, да и не было, а тут, глядикося, за керенки продают!

– Ну вот и покупай!

– Да помилуйте, ваше благородие, какие теперь у крестьянина деньги?

«Вымогатель! Чтоб тебе пусто было! Всю душу вымотал, пройдоха!» – подумал Бекетов, неохотно достал пачку керенок и протянул их мужику.

На привалах, когда Павла на костре готовила что-нибудь поесть, кучер садился первым, расхваливал хозяйку, как она вкусно готовит. У него в котомке были одни сухари, и он их берёг на обратную дорогу.

– Скупой же ты, хозяин! – смеясь, говорил Вадим.

– Какой же я скупой, ваше благородие, я крестьянин, иначе нам и жить нельзя. Вы вот ещё молоды, а будь у вас семья, детки, по-другому тоды разговаривали бы. А у меня вон их шестеро, в прошлом годе дочь замуж выдал да девяностолетнего родителя похоронил, а ныне сына осенью женить надобно, всё расход, а где взять? Было время, за стол вдесятером садились, а настоящий-то работник я один, да баба вечно хворая. Вот и кумекай, мил-человек, как жить-то? Можа, при новой-то власти к лучшему чё изменится, а можа, и так же.

– При какой это новой? – с любопытством спросил мужика Вадим.

– Ну как это? Красные-то всё едино придут. У нас в деревне все их ждут. Ленин-то хочет землю всем поровну дать! А то у нас вить как было, прямо за огородами лучшая земля, жирный чернозём, а не наша – купеческая или поповская. А нам где сеять?

– Вижу, Ленина поддерживаешь, а почему в Красную Армию не подался? – спросил Вадим.

– А на што я там? Я и стрелять-то не умею, да и в солдатах не служил. Но из нашей деревни многие мужики у красных воюют.

– А может, у Колчака?

– Может, кто и у Колчака, но таких, я думаю, мало. Поперёк горла нам этот зверюга Колчак, хуже ерманца. Обозлил он народ крепко, зверства учинял, баб и тех шомполами драли, – возница поморщился, словно вспомнил что-то неприятное, – война войной, а за народ-то ты держись. Народ, брат, сердить никак нельзя. Тут вот недалече хуторок славной такой был, постройка хорошая. Сейчас никто не живёт – пепелище. А почему, думаешь? – мужик исподлобья взглянул на офицера, помолчал, не дождавшись ответа, продолжил: – Вот, мил-человек, как дело-то было. В ерманску хозяина-то убили на фронте, сын в красны подался. Мать с семнадцатилетней дочкой остались вдвоём. Уж такая-то раскрасавица дочь у ей была. И на ту беду чёрт занес в их хуторок колчаковцев. То ли хто им дунул, што хозяйкин сын у красных, то ли уж как? Офицерья в их дом ввалилось человек пятнадцать, скотину прирезали, лошадей забрали. Мать дочку-то в овине прятала, да нашли её. Жрали винище, кобели, да над девчонкой изгалялись. До смерти замучили. К утру перепились и удрыхнулись. Хозяйка вытащила труп дочери, закрыла двери и окна и подпалила со всех сторон, дом и постройка, всё как есть, вспыхнуло. Соседям, уходя, сказала: пойду, говорит, красных искать, чем только могу, мстить белой сволочи буду, до последнего вздоха. Вот ты и подумай сам, до чего простого мирного человека довести можно…

В Тюмени на железной дороге творилось что-то неописуемое. На станции страшная сутолока. По перрону курсируют белогвардейские патрули. Вадим облачился в офицерскую форму, предъявил документы. В комендатуре объяснил, что был оставлен в Ирбите по особому заданию. Сейчас с женой едет в часть, которая расквартирована в Омске.

– Вадик, а как потом-то? – забеспокоилась Павла. – Тебя же в армию заберут, а я как?

– Погоди! – особо не стараясь скрыть недовольство, одернул её Вадим. – Не беспокойся напрасно. Всё хорошо будет. В Омске нам придётся задержаться дня на три. Нужно все эти брошки, цепочки в валюту превратить.

Омск, главная ставка белогвардейцев, был наводнён колчаковцами.

Вадиму, благодаря офицерским погонам, удалось снять номер в гостинице:

– Ты, дорогая, устала в дороге. Теперь отдыхай, а я пройдусь по знакомым, узнаю, как обстоят дела. Постарайся уснуть, а то вдруг ночью придётся ехать.

Павла и самом деле была измучена дорогой, чувствовала себя неважно и теперь, еле добравшись до кровати, не раздеваясь, легла. И сразу же заснула, словно провалилась в тёмную пустоту. После мучительной тряски в телеге, после душного переполненного вагона, где не было места ни встать, ни сесть, она отдыхала, вытянувшись во весь рост на кровати, на чистой простыне. Наконец-то желанный покой. Проспала она очень долго. Проснулась бодрой и посвежевшей. В дверь постучала горничная.

– Войдите! – ответила Павла.

Зашла молоденькая девушка:

– Доброе утро! Не нужно ли госпоже чаю?

– Как?! Уже утро?

– Да-с, утро! Ваш спутник вечером не велел вас беспокоить!

Павла вскочила, ничего не понимая, вид у неё был самый растерянный. «Где же Вадим? Почему он не пришёл ночевать?» – думала она и спросила у горничной:

– А он вам ничего не говорил?

– Нет-с! Он ушёл вечером, часов в семь, и не велел вас беспокоить!

Страшное подозрение, как вспышка молнии, пронзило мозг. Павла бросилась к саквояжам, открыла один, потом второй – ни золота, ни драгоценностей не было. В сердце закралась тревога, но Павла, надеясь на чудо, ждала возвращения Вадима. Прошёл вечер, ночь, день. Вадим не пришёл.

На третий день, чтобы как-то убить время и раздобыть хоть немного денег, Павла пошла на рынок продать кое-что из своих вещей. Золотые серёжки в ушах и обручальное кольцо на пальце – вот теперь всё её богатство и достояние. К счастью, ей посчастливилось продать и то, и другое. Что ж делать? Не вечно же сидеть в этой гостинице третьего класса. Надо возвращаться обратно в Ирбит.

Вырученных денег только хватило на билет до Тюмени. До Ирбита пришлось добираться пешком. Все дороги были запружены беженцами. На Павлу никто не обращал внимания. Она, чтобы не умереть с голоду, нанималась убирать в огородах, бралась за любой посильный ей труд. Хозяева редко были довольны её работой, но, как бы что ни было, кормили, давали в дорогу хлеб.

В сентябре погода стала портиться. Нудный бусенец неустанно напоминал об осени. В один из таких промозглых дождливых дней Павла пришла в Ирбит.

Вот и родной дом с мезонином. Но что-то было в нём новое, другое, неуловимое, как будто он вдруг постарел, похудел, осунулся, как человек после тяжкой болезни или большого горя. Ворота были распахнуты, цветы в саду оборваны и вытоптаны. Двор завален неприбранными дровами и мусором. На верёвках висит бельё: холщовые станушки[158], до белизны выгоревшие гимнастёрки и разнообразное детское тряпье. У крыльца на вбитых кольях сушатся стоптанные военные сапоги.

Из сеней выскочил босоногий грязный мальчишка, придерживая штанишки на одной лямке, за ним вылетела худая баба в разорванной на плече кофте с солдатским ремнём в руке и, как полоумная, заорала визгливо и оглушительно, чуть не сбив Павлу с ног: «Я тебя, стервец, проучу!» Но мальчишка уже был далеко.

Увидев незнакомку, смело идущую в дом, баба встала на пути и воинственно, зло сверкнув глазами, спросила:

– Ты кто? Чё тебе здесь надо? У нас тут некуда, и так тесно!

Павла остановилась, поправила котомку и как можно дружелюбнее спросила:

– Дарья Матвеевна здесь живёт?

Баба подумала, лицо её малость просветлело:

– А, тётя Даша! Да, живёт! Вон то окошко во флигеле, белая занавесочка где, только её, должно, теперь дома нет. Она в больницу поломойкой устроилась. А ты кто ей? Сродственница?

– Знакомая, – кратко ответила Павла.

– Извините, пожалуйста, я как увидала, что с котомкой, думала, опять коммунхоз[159] к нам новую жиличку вселяет, – лицо женщины значительно подобрело, злость прошла. – Позавчера какую-то поселили на кухню. Не успела порог переступить, уж ночью милаш к ей идёт и давай во все окна дубасить. Ладно у нас тут одна есть, Катей-партизанкой зовут, в милиции работает. Живо всех усмиряет, – рассказчица внезапно умолкла и, указав грязным пальцем куда-то за спину Павлы, произнесла: – А вот и тётя Даша идёт! Видно, сёдни не на дежурстве!

Павла взволнованно оглянулась и, подбежав к Дарье, крепко её обняла:

– Даша, только не подавай вида, что я хозяйка, – прошептала она в ухо.

– Ой, боже мой! Откуда вы, в таком-то виде? Пойдёмте ко мне в комнату. Тут я живу, во флигеле, – удивилась Дарья, увидев измождённую, на себя не похожую Павлу с котомкой за плечами.

Комнатка у тёти Даши была очень маленькой, на одно окно. На подоконнике в потемневших от времени горшочках цвели красная и розовая герани.

Дарья была добрая, хлопотливая старушка лет под семьдесят. С самого раннего детства жила в прислугах. Сначала в няньках у крестьян, а потом и домработницей у господ в городе. Замуж она никогда не выходила. Девизом всей её жизни была честность и порядочность.

Репутация у Дарьи Матвеевны была безупречной. Пиком её карьеры была работа горничной у известных далеко за пределами Ирбита господ Казанцевых. Потом уж пошли хозяева похуже, победнее, не столь достославны и знамениты, а под конец были Тарасовы. А теперь вот и их разогнали. Даша даже всплакнула. «Как же без господ-то?» – думала она. Но так ничего и не могла придумать и, не нарушая жизненных принципов, честно и бережно хранила добро своих последних хозяев. Но голод, разруха, война, как-то надо жить? И бывшая господская прислуга пошла работать в больницу и сразу там стала на хорошем счету.

Даша посадила свою бывшую хозяйку на единственный стул у самого столика, плотно закрыла двери, поставила в крошечных сенках самоварчик и спросила:

– Ну а Вадим-то Николаевич где остался?

Павла не хотела говорить правду и уклончиво ответила:

– У белых он, в часть ему велено вернуться, ну а вещи и всё, что у нас было, красные отняли по дороге.

– Не надо было уж вам, Павла Павловна, никуда ехать. Война вить везде теперь одинакова. У нас в Ирбите теперь вот красны свои порядки устанавливают. Может, ненадолго…

Самоварчик скоро вскипел. Даша – старушка запасливая, у ней и сахарок к чаю нашёлся, и крендельки столетней давности. Сели пить чай. Разговаривали о том, о другом. Дарья рассказала, как арестовали соседей, увезли и до сих пор о них ничего неизвестно:

– Говорят, многих богатых расстреляли. Вам, Павла Павловна, тоже здесь оставаться нельзя. Всё равно кто-нибудь да узнает. Я ужо на работе с одной надёжной женщиной поговорю, не пустит ли она вас, скажу, что племянница, – при этих словах лицо Дарьи Матвеевны озарила счастливая улыбка. Старая служанка была искренне рада помочь своей попавшей в беду хозяйке. – А думаете, почему я здесь живу, а не в другой комнате? А вот почему! – и она указала на пол. – Вы, поди, и не знали, Павла Павловна, здесь, под полом, глубокий сухой подвал, а западни никакой нету. Половицы выворотить, и там всё ваше в сундуках хранится в целости-сохранности. Как вы уехали, я всё сюда перетащила. Тут надёжнее. Пока я тут живу, в голову никому не придёт пол разбирать да искать. Меня ведь сколь раз вызывали, допрашивали, а я одно своё твержу, что ничего не знаю. Уехали, говорю, хозяева и всё с собой увезли.

Пришли, мебель описали, старый самовар, медный-то, помнишь, ведёрный, который в кладовке стоял? Сундук большой, семерик[160], а в нём старое пальто Бориса Михайловича, шапка, бурки, сапоги, всё поношенное. Неуж, говорят, всё тут? И больше нигде ничего не спрятано? Ну, я и выкручивалась как могла. Говорила, что жила здесь недолго и не знаю, как и что раньше было. Да и где мне всё знать и видеть, я ведь только прислуга.

– Ой, совсем заболталась я, – посмотрев на часы, воскликнула Дарья Матвеевна, – мне в больницу на дежурство бежать надо.

Павла осталась лежать на чистенькой постели. В голову шли тревожные мысли: «Что теперь делать? Куда податься? Не только в доме, но и в Ирбите оставаться опасно. Чтобы уехать, нужны деньги. Интересно, как там мой тайник в саду? Пойду проверю. Другого случая может и не быть».

Павла выглянула в окно, двор был пуст. Мигом надела обувь, на голову накинула рваный платок, взяла ведро и лопату, вышла в сад. Никого нет – хоть шаром покати. Озираясь по сторонам, начала копать. «Вот он, голубчик, тут как тут», – обрадовалась Павла, когда увидела грязный бок глиняного горшка. Только лишь успела вынуть его из земли, как из окна бывшей её спальни выставилась голова девочки лет восьми: «Тётя, ты чё тут копаешь?» Павла обомлела, но тут же сообразила и ответила как ни в чём не бывало: «Земли мне надо, дочка, у тёти Даши герань пересадить. Вот и копаю!» Следом за девчонкой высунулась голова той самой женщины, которую Павла встретила во дворе, и она стала, как знаток, распространяться насчёт цветов. И ни конца ни края не было её тираде и советам. Что де пересаживать цветы лучше весной, чем осенью, да и вообще уже время прошло. Вдвоём, лежа своими туловищами на подоконнике, они с любопытством разглядывали Павлу, забрасывая её многочисленными вопросами: кто она? Как зовут? Откуда? Надолго ли в гости?

Наконец допрос закончился, и эти две назойливые особы удалились из окна. Павла поставила горшок в ведро, засыпала сверху землей, подхватила лопату и направилась к дому. «Слава богу, уже кое-что есть, но этого мало, – лихорадочно размышляла она. – Пойду на рынок, продам что-нибудь из вещей».

Повязав поплотнее платок, Павла направилась к рынку, взяв с собой для продажи пуховую шаль. Но все её планы спутал пьяный мужик: «А, шлюха белогвардейская явилась!» Павла, втянув голову в плечи, быстрым шагом пошла от пьяницы в другую сторону. «Чё убегаешь, не признаёшься?! Думаешь, не узнал я тебя, купчиха Тарасова! Где твои беляки офицеры? Удрапали, и нет их! Хошь, стерва, в ЧК[161] отведу! Люди! Белячка тут!» Павла шмыгнула в толпу и, прячась за телегами и возами, поскорее убралась с рынка, так и не продав шали. «Невелик городишко Ирбит, в нём не спрятаться, не скрыться. Кто-нибудь да увидит знакомый. Народ обозлённый. А белые когда ещё придут? А если совсем не придут? Тогда как? – размышляла Павла, проулками пробираясь к дому. – Надо как-то жить и приспосабливаться к новой власти».

В подкладку старой крестьянской сермяги Павла зашила последние свои сокровища и потихоньку, когда ещё город спал, ушла к родственникам в Устинов хутор. У них же в начале марта 1920 года она родила сына, которого назвала Михаилом.