Харловский магазин ничем не отличался от других сельских магазинов тридцатых годов: старый деревянный дом, теснота, один продавец на несколько отделов и множество крыс и мышей.

Капитолина Ивановна работала продавцом уже не первый год и со своими обязанностями справлялась хорошо. Торговля – это было для неё всё – страсть, талант и призвание.

Каждое утро из года в год Капитолина Ивановна спешила в свой любимый магазин, ржавым ключом отпирала большой висячий замок, изготовленный ещё в прошлом веке, открывала провисшую рассохшуюся дверь и терпеливо ждала покупателей, которые ценили её за честность и ласково называли Капа.

Но вдруг по какой-то причине 17 февраля 1938 года магазин остался закрытым. Капа не появилась и к обеду, и даже назавтра утром.

– Дедко, а чё это сельпо по второй день на замке? – спрашивали сторожа Феофана деревенские бабы.

– Не знаю, – пожимая плечами, отвечал Феофан, прогребая деревянной лопатой дорожку к магазину. – За продавцом не слежу. Моё дело маленькое… Ишь, снегу-то ночью напучило, – сторож строго посмотрел на собравшихся женщин и обеспокоенно добавил: – Позавчера плюш да ещё кое-какой товар получила, закрыла магазин и домой ушла. Может, захворала?

Новость о плюше быстро разнеслась по селу, и харловские бабёшки всё подходили и подходили к магазину: уже образовалась толпа. Судачили меж собой, куда же девался продавец и почему не открывает.

– Ну, вчера, допустим, выходной она себе сделала, а сёдни?

– Бабы, она хотела и вчера торговать! – старалась перекричать всех тётка Тамара. – Вот и Енафья Саввиха подтвердит!

– Как бы плюш-то крысы не съели, она вить всё для своих вагановских старается, – раздался чей-то дребезжащий голос из толпы. – Вон Павле кошелями товар-то таскает.

– Ну, у Павлы денег не с наше!

– Дак вить бабы дело не в деньгах, а в совести! Одеться-то ведь всем надо. Надо съездить в Ваганову-то, узнать, в чём дело.

– Вон Александра ползёт! Сейчас у неё всё узнаем, – Енафья показала рукой на подходившую к магазину мать продавца.

– Господи! Но куда же она могла деваться, жива ли? – забеспокоилась Александра Нестеровна, узнав, что дочь так и не вышла на работу.

– Не переживай! Куда может деваться девка? Уехала с каким-нибудь кавалером, да и всё! Через день-два объявятся, как огурчики, и дочь твоя виновато скажет: «Мама, прости. Я взамуж вышла!» Такое и раньше бывало, а про теперешнее время и говорить нечего. Где её искать-то? Сама найдётся! – попытались успокоить Александру окружившие её женщины.

«Может, и действительно у дружка своего в Прядеиной, – думала мать. – Съездить, что ли, узнать? Но они уж вроде с Алёшкой давным-давно не дружат… Надо же было связаться с этим женатиком? Вроде и умная девка, и в то же время дура, запуталась, а мать переживай. Что делать? Как же быть? А вдруг она с ним помирилась, он простил её и увёз замуж? Узнаю всё уж как есть, думаться не будет. – И мать Капы поехала в Прядеину. Семь километров – недалеко. Дорогу местами сильно перемело. – Уж не вернуться ли? Ведь знаю, что зря еду. И как я спрошу? Что я скажу? – Мать одолевают невесёлые думы, и чувствует она, что как будто в чём-то виновата. – Уж не я ли её не любила, не нежила единственную дочь? Но кровиночка-то оказалась чужой, ни словом не обмолвится. Всё от чужих людей про неё узнаю, разве это дело? Приходит домой и молчит! Не знаешь, горе у ней какое или беда случилась?

Дружила с Алёшкой, парень хороших родителей, смирённый. Ну чё бы ещё? Дак нет же. Негож стал жених! Этакая королева-продавец! Люди-то живо донесли, что стала встречаться с женатым мужиком.

С ворожеей Павлой вот тоже дружбу завела, к чему? Я уж не стерпела нынче и высказала всё! Тебе, говорю, Павла Павловна дороже матери родной! Всё у ней да у ней! Женатого-то, что ли, привораживаешь? Ох как доченька-кровинушка взъелась, дверями хлопнула, убежала. Ну, думаю, наверно, теперь и домой не придёт, у Павлы поселится или в Харловой квартиру снимет. Нет, смотрю, вечером домой заявилась…»

В Прядеину Александра Нестеровна съездила зря. Оказалось, что бывший друг её дочери, Алеша, давно уехал в Байкалово учиться на тракториста.

Уже в глухую полночь Александра приехала в Ваганову и сразу – на конный двор.

Сторож, помогая распрягать лошадь, сострадательно спросил:

– Ну чё выездила?

– Да ничё! – еле сдерживая слёзы, произнесла Александра.

– А тут для тебя новость, хотя пока и не очень утешительная. Харловской мужик ехал из города и видел Капу. Шла она домой с кошелём. Было уже темненько, но он говорит, што не мог обознаться.

– Господи, да когда он её видел?

– В понедельник вечером…

– Ну чё за напасть? Куда она могла деваться в своей-то деревне? Метель вон какая была, не обознался ли?

– Да не горюй уж так! Авось, бог даст, жива-здорова объявится! Зайди, Александра, в караулку, погрейся, у меня тепло, печка топится.

– Нет уж, я пойду, дел невпроворот, – сказала Александра и, сгорбившись, как старуха, пошла домой.

Далеко-далеко по деревне раздавался тоскливый вой собаки. Александра, зайдя в избу, без сил опустилась на лавку. Прислушиваясь к каждому стуку, к каждому шороху, Александра задремала, уронив голову на руки. Усталость и волнение брали своё. И вот уже большое поле свежевспаханной земли. Сама она молодая и красивая, с распущенными длинными волосами, полной горстью сеет из лукошка рожь. Капишка, маленькая семилетняя девчушка в белом платьишке, с веночком из васильков на головке, на вороной лошади боронит поле. Уезжает всё дальше и дальше, а полю нет ни конца ни края. Сквозь сон она явственно слышит стук в окошко. Вскакивает, опамятовавшись. Мелькнула мысль, как молния: «Капа пришла!» Глядит в окно, одно, другое, третье, нет нигде никого! Забежала в горницу, в кухню. Семилинейная лампа на столе чуть-чуть горит, дымит и коптит, керосин выгорел, тлеет один фитиль.

Александра выбегает в сени, дверь чуть приоткрыта. Бежит во двор, собака, гремя цепью, беспокоится и прерывает свой тягучий вой. Калитка настежь, видимо, сама впопыхах забыла запереть. Нигде ни огонька, даже собаки и те не лают. Деревня спит. Она до боли в глазах всматривается в даль улицы. Нет ни души. Только ровным призрачным светом светит полная луна да искрится молодой снег. Изрядно озябнув, Александра возвращается домой. «Боже мой, ещё только четвёртый час! Скорей бы утро, авось да что-нибудь прояснится. К одному бы концу – неизвестность хуже всего».

Утром пришла соседка, за ней вторая, выспрашивали:

– Слышь, кума, чё говорят, – делилась новостями одна из них, – Устин, мужик из Харловой, видал Капу-то в понедельник вечером, домой она шла с кошелём в руках. Ещё дедко Савотя рассказывал, что поздно ночью в сторону Теплушинских ворот проехали двое в санях, мужик и баба. Если бы, говорит, на улице не метель, пожалуй, узнал бы. Но так мело, что глаза открыть нельзя! Снег! Ветер!

– Это кто же в это время в ту сторону поедет, да ещё глубокой ночью? Побегу-ка я, бабы, к дедку Савоте.

– А у Павлы-то была? Поворожить бы! Она ведь иногда угадывает…

Дедко Савотя – ночной сторож и конюх в колхозе. Сколько ему лет, он, наверное, уж и сам забыл. Да и к чему? Документов в деревне никаких не требуется. Он всегда ходил в чистенькой, хотя и в заплатанной одежде. Поверх овчинной шубы надевал белый холщовый фартук. Его жиденькая бородка и такие же волосы были совершенно белы, голубые глаза выцвели, даже кожа на лице просвечивала розовым. «Точно Серафим Саровский с иконы сошёл», – смеясь, говорили в деревне.

В караулке у него был идеальный порядок – белёные стены и потолок, аккуратная кирпичная печь. На столе – семилинейная лампа с начищенным до блеска стеклом. На стене громко тикают часы-ходики. Бабы, заглядывая к Савоте в караулку, говорили: «Вот где бы повечеровать – тепло, светло да чистёхонько!»

Александра быстро добежала до караулки, но сторожа в ней не было.

«По всей видимости, ушёл домой, – решила Александра, – наверное, уж спит. Ночью-то ему не до сна – сторожит, поит, кормит лошадей, следит за ними. Запоздалому путнику всегда помогает лошадь распрячь, приберёт и просушит сбрую. Если лошадь сильно перегрета или даже запалена, дед долго её “вываживает”, прежде чем поставить в стойло.

Схожу-ка я к Павле, – решила послушаться совета соседок Александра, – может, и действительно карты помогут».

– Александра Нестеровна! Здравствуйте! – радушно встретила её ворожея. – Да проходите же, садитесь! У меня всё ещё, как у худой хозяйки, порядку нету! И в избе-то не метено! Всё с управой, да чё-то оба с дедком хвораем. Я вот уж вторую неделю недомогаю. И он намеднись из города приехал и слёг, – Мирон Самойлович, муж Павлы, по-видимому, лежал на полатях и даже не подал голоса. Павла тараторила без умолку. – Ну чё, как дела-то у тебя, Александра Нестеровна? Слышно чё про Капу-то?

– Нет, ничё не слышно. Не знаю уж, на чё и думать, поди, уж и живой-то нет, – Александра достала из кармана платочек и вытерла набежавшие на глаза слёзы.

Всплакнула и Павла, но стала успокаивать гостью:

– Бог милостив, может, всё хорошо будет. Девка-то на выданье, уехала с кем-нибудь, объявится. Дело-то ведь молодое! Вон в позапрошлом годе переполох какой наделали, учительницу-то искали. А теперь она живёт-поживает в своей деревне. Взамуж вышла, дочь растит. Намеднись, в Харловой в сельпо человек оттоль был, рассказывал. Уезжала, пожила где-то, потом как ни в чём не бывало домой заявилась.

– Я вить поворожить к тебе, Павла!

– Да я и ворожейка-то мало-мальская, но когда, бывает, и угадываю. Карты разброшу, а боле-то ничё не знаю. Девчонки, бабёнки изредка ко мне забегают, просят. Да я говорю, девки, ничё вить не знаю. Ворожба есть ворожба, чё ей верить? Ваша-то как-то тоже заглянула поворожить, только давно уж, недели две, а то и больше тому назад. Всё ей какой-то белой король с дальней дороги падал, да и самой-то ей дорога валилась, – Павла достала до невероятности разбухшую колоду карт и стала её раскладывать.

– Милицию вызвали, искать будут, – поделилась с ворожеей Александра. – Магазин-то надо открывать! Не сёдни-завтра из города приедут. Может, чё и выяснится?

– Король белый, вот он! С дальней дороги! – застыла на мгновение рука ворожеи. – Да, да, конечно, милиция, как же без милиции-то. Вить магазин-то дело государственное, – отвлеклась от ворожбы Павла. – Вот чё я тебе скажу, Александра Нестеровна, уехала твоя дочь далеко – поездом! Жди, скоро письмо пришлёт…