Перед выборами 12 декабря 1937 года в деревнях проходили организационные собрания, на которых выступали городские и сельские активисты, убеждая население прийти и проголосовать.

– Напридумывали какие-то выборы, – с отвращением говорила мама, – ходить на них не следует! Антихриста выдумка!

– Мама, дак ведь все пойдут. Как же не идти-то? – возражала я.

– А ты чё знаешь?! Така же! Скоро уж, наверно, красный лепень[134] вместо креста на шею повешаешь! Чему вас нынче в школе-то учат, наверно, всё против Бога?

Я замолчала, стараясь не злить маму, которая при слове «пионеры» становилась вся не своя. Я не смела признаться ей в том, что весенним солнечным апрельским днём меня и моих одноклассников торжественно приняли в юные ленинцы. Сказать правду маме было выше моих сил, хотя это противоречило одному из основных пионерских законов, который я помнила наизусть: «Пионер смел, честен и правдив (его слово как гранит)».

В моей памяти пронёсся тот удивительный и чудесный день. Нас все поздравляли. Была даже музыка. Кто-то принёс старый-престарый патефон с пятью вконец заигранными пластинками. Нарядные, весёлые учительницы и технички устроили чаепитие. Когда мы пошли домой, Алёшка был так горд, что повязал красный галстук прямо на пальто, а я испугалась. «Если я приду домой в галстуке, то мама, пожалуй, прибьёт меня, – с ужасом думала я. – Что же делать?» Черпая в обувь талый снег, я задами, огородом зашла в нашу ограду и спрятала красный галстук, которым я так гордилась, в поленницу.

Вечером к нам домой заглянула Домна и чуть было не выдала меня: «Ну чё, Маньша, сёдни в школе вас в пионеры принимали? Наш-то целую неделю твердил торжественное обещание, так что и Нинка с Толькой выучили». Мама пристально уставилась на Домну, затем перевела взгляд на меня. Руки мои затряслись, я побледнела и, должно быть, сильно изменилась в лице. Домна, видимо, поняла, что сказала что-то не то. И тут моя мама разразилась целой тирадой: «Да этого ещё не хватало! Да чтоб моя дочь! Да в жизни не быть этому! Она не пойдёт! Пусть другие пишутся туда!»

Когда Домна ушла, мама строго сказала: «Алёшка пусть хоть к самому дьяволу пишется, а ты не смей, слышишь, не смей!»

– Чё сидишь букой? – спросила мама, прервав мои грустные думы о нелёгкой пионерской доле. – Как в рот воды набрала. Слово-то за рубль не купишь! Ну и зелье… Не то што Люба. Умри вот я, дак у тебя ни одна слезинка не выкатится. Ох уж ни одна… Кремень скорей заплачет, чем ты!

Я молчала, уткнувшись в книгу. А что делать? Не то что она меня не любила, нет, наверное, любила, только по-своему. Она меня с самого раннего детства хотела воспитать бессловесной и покорной, а у меня был совершенно другой характер. Я терпеть не могла кому-то подчиняться. Кто пытался мной командовать, с теми я никогда не дружила.

Незадолго до выборов мама решила сходить в Харлову к Палагие Трофимовне посоветоваться. Вернулась оттуда назавтра, полная решимости ни за что не идти на выборы.

И вот наступил этот несчастный для меня день. Везде красные флаги. Ликование, музыка. Люди нарядные, на кошёвках едут с гармошками в сельсовет. Отец наш приехал вечером домой, чтобы утром пораньше проголосовать и успеть что-нибудь сделать по дому. Но не тут-то было! Мама начисто отказалась идти на выборы.

– Знаю, знаю, откуда этот ветер дует! – всё сильнее распалялся отец. – Сходила опять к Палагиюшке, наслушалась глупостей. Ох, и чё тебя к ним черти носят?! Лучше бы сходила на Пионерский хутор, мать свою попроведала. Чё у тебя шибко сердце о Палагиюшке-то заболело? Кто она тебе?! Пешком потряслась по такой убродине[135], глупой ты человек. Ничё не разумеешь, што всем надо явиться, а то пришьют 58‑ю статью. Не сидела в тюрьме-то?

– За веру и пострадать можно! – осеняя себя крестом, театрально произнесла мать. – Пусть посадят! А ты хорош! Поди ишо себя считаешь верующим? А чуть чё, дак первый побежал, подчинился! Предался со всеми потрохами антихристу!

Я реву в голос, прошу, умоляю маму ехать проголосовать. Лошадь готова, уже полдня стоит в упряжке. Отец начинает не на шутку сердиться. Страсти накаляются.

Наконец, во второй половине дня, уже под вечер, мама соизволила ехать, оделась и молча вышла. «Слава тебе господи! Ну к чему было затевать весь этот скандал и на целый день портить всем настроение? – рассуждала я, смотря на родителей из окна».

Вернулись они скоро, такие же сердитые. Мама, сбросив шаль и шубу, ни слова не говоря, залезла на печь, а отец пошёл вначале в амбар, а потом, не заходя домой, уехал на работу. Дома мне стало грустно, и я ушла в гости к Нинке.

Алёшка, Нинка и Толька сидели дома. День был ясный, морозный. То и дело они выглядывали в окна, ждали своих. Филипп всей семьёй уехали на выборы с утра, но их ещё нет дома. Алёшке не терпится узнать, что было на избирательном участке. «Говорят, кино должны были показывать, и концерт комсомольцы готовили, патефон с пластинками принесли! – без умолку тараторит Алёшка. – Вот бы избирательный участок да в нашей деревне бы! А то семь вёрст по такому морозу. Нет чтобы выборы летом сделать».

Мы стали играть и не заметили, как Филипп с Домной подъехали к ограде. Филипп с красным носом, видимо, ради праздника уже где-то пропустил рюмочку, крякал и смеялся. Домна, сияющая и довольная, прошла сразу к печке греть озябшие руки, согревшись, начала раздавать всем конфеты.

– Мы проголосовали самые первые, потом патефон слушали, концерт ждали. Охота было и кино посмотреть, да вот мать домой запросилась, – поделился впечатлениями Филипп, указывая на Домну, – говорит, к управе успеть надо.

– Да ты бы, наверно, и ночевать готов был там, – беззлобно отмахнулась Домна, – и не столь за кино переживал, сколь за бутылку у дедки Комарова.

– Комар-то со сватом Андреем мне стаканчик в буфете поднесли! – счастливо поделился Филипп.

– Тебе да не поднесут, у попа корову выпросишь! – продолжила шутливую перебранку Домна. – Ну да ладно, будя, будя! Маньша, а ты чё величаешься? Садись за стол! У нас два раза никого за стол не приглашают.

– Ой, спасибо, я дома поела! – ответила я, хотя с утра во рту не было ни росинки, и пошла домой.

Дня через три к нам в избу пришла Мария Алексеевна и, чуть поздоровавшись, с порога сказала:

– Парасковья, знаешь вить, Саншу Немнонова арестовали!

– Как?! – с ужасом воскликнула мама. – За что? Когда?!

– У меня Лизунька из Харловой приехала, к фершалу они с Верой ездили. Дак там все поголовно говорят, что голосовать не пошёл, и его в тот же день в сельсовет увели, а теперь уж в район отправлен. Может, ещё отпустят. Но Виринея, говорят, спрашивала у председателя сельсовета, он ответил, что навряд ли отпустят, скорее всего, ему тюрьма грозит. Это как враг народа. Не знаю, может, ещё всё не так, народ-то всяко наговорить может. И чё же он так-то уж? Пошёл бы, проголосовал, раз велят. Время-то нынче вон какое, и так живём у горя на погибели. Уж подчиняться надо. Все люди жалеют его, говорят, тёща настроила.

Мария ещё поохала, посидела маленько и ушла, а мама назавтра, несмотря на мороз, побежала в Харлову. Ушла она затемно и по сумеркам пришла обратно очень озабоченная. Александра так и не выпустили.

А у его тещи – бабки Палагии – сделали обыск. «Добились, паскуды, посадили мужика, радуются, в дому остались, да ведь как поживётся?» – ярился отец, переживая за судьбу Александра.