Осень была сухая. Дул порывистый «листопад»[126]. Седая от инея трава хрустела под ногами.

В народной избе собралась молодёжь – гармонист наяривает двухрядку, а остальные поют частушки и танцуют. В помещении становится жарко, и девчонки, утираясь платочками, выскакивают на улицу прохладиться. Парни выходят покурить и мимоходом успевают где-нибудь за углом прижулькнуть невзначай милашку. Девки отбиваются, визжат, хохочут.

– Робя, никак пожар в Пахомятах! – воскликнул один из парней, показывая рукой на всполохи пламени.

– Ой, где это? У кого? – загалдели девчонки, и вся ватага, перемахивая через заплоты огородов, бросилась в Пахомову.

Дедко Ерений ударил в набат, кряхтя, закрыл настежь распахнутые двери клуба. «Ишь убежали, даже лампу не затушили! Ироды!» – старик покачал осуждающе головой, погасил керосинку и вышел на улицу.

Народ, разбуженный набатом, кое-как одевшись, выбегал из домов. Зарево охватило полнеба.

«Господи, в Пахомовой вить пожар-от! Мужики, чё вы стоите?! – кричала срывающимся голосом наша соседка Ефросинья. – Погорят все! Вся деревня выпластает!»

«Уж не склады ли горят?!» – спрашивали друг друга встревоженные люди.

Дедко Ерений, промёрзший на осеннем холодном ветру, вернулся в пожарницу. «Где уж мне, толку-то от меня там? Да чё теперя сделашь? Вон как пластает! Спаси и сохрани, матерь божья, – дед покряхтел, поохал и принялся скручивать козью ножку, приговаривая: – Што бы на стороне не подеялось, а я должен быть на своём посту».

Он ещё не раз выходил на крыльцо, подслеповато глядел в сторону пожара. Вершины вековых сосен на фоне пламени казались чёрными, точно вылитыми из чугуна. Со всех сторон наступала тёмная, беззвёздная, осенняя ночь. Ветер утих. Стал накрапывать нудный бусенец. «Вот бы дождичек-то разошёлся! В самый раз он теперь, – вслух рассуждал Ерений, подставляя заскорузлую ладонь под моросящую влагу».

Только утром, измученные, грязные, промокшие люди пришли с пожара домой.

– Председателя сожгли! – ещё с порога крикнул Василий.

– Как сожгли? Кто? Поймали? – сыпанула вопросами мама.

– Нет, никого не поймали! Мы прибежали, дак уж всё в огне было. У соседей постройки спасали. Хорошо, что межник большой. На крышу амбара лили ведрами, страсть как жарко было, но всё же отстояли. А Сёмино пожительство всё сгорело.

– А самого-то председателя не было, чё ли, дома-то?

– В районе он был, в Краснополянске, на совещании.

– Да похоже на поджог, – вмешался в разговор отец, – выгадали время, змеи проклятые. Хозяина нет дома. Глухая ночь. Ни снегу, ни воды, самая опасная пора, и молодёжник весь в чужой деревне. Обычно ведь парни да девки долго шатаются, чуть что увидеть могут. А тут самое то! Ну пусть кому-то поперёк горла Сёма был, зло на него кто-то имел, но не поджигать же! Это уж последнее дело! Каким надо быть злодеем без ума, без сердца, без рассудка, чтобы поджечь? А случись сильный ветер, и от всей Пахомовой – пшик! Уверен, что это сделали не пахомовские, а кто-то из коновалят[127].

Жена председателя вмиг постарела. Никто бы теперь не узнал в этой почерневшей от горя женщине прежде расторопную, удалую Марфу.

– Садись, Марфа, попей чайку, погрей душу, чё уж теперь, – пыталась успокоить погорелицу Парасковья, поставив на стол самовар. – Бог даст, и домик свой ещё наживёте, не старые, и скотинушка будет.

– И то, сяду, – охотно согласилась Марфа, – попью горячего-то, может, отойдёт на сердце? Мне и муж говорит, чтобы я уж так не заботилась. Да не могу, Парасковья Ивановна! Как взгляну в ту сторону, нутро всё болит! – слёзы полились из глаз гостьи, перерастая в глухие рыдания.

– Не надо, Марфа, чё уж ты так-то! Ты бы полечилась у какой ни-то старухи.

– Да я уж ездила в Ваганову лечиться да заодно и ворожить. Там шибко хорошая лекарка и ворожейка есть, Павла Павловна, с Куликовских хуторов она родом-то, а в Вагановой замужем. Полечила меня, вроде отошло маленько, да вить где ж сразу-то, ишо поеду к ней.

Ворожить она уж шибко мастерица. Всяко ворожить умеет. Только зеркала поставила, сразу говорит: «Поджог у вас!» И я так думаю. Я в ту ночь худо спала. Зуб у меня шибко болел. Мучилась, в первом часу вставала ишо, лекарство на зуб-то ложила. Мужа всё ждала, не приедет ли домой? И собака у нас за три дня до пожара беспокоилась, выть стала.

Ну вот, Павла-то зеркала только навела и говорит: «Смотри сама, вон женщина идёт, может, по одёже узнаешь, если знакома тебе, лицо не покажет, отвернётся, смотри, смотри, через моё левое плечо. Вот она к вашему огороду подходит…» Но я сколь ни смотрела через плечо ворожеи, так ничего и не увидела, кроме рамок да темноты в зеркале. Глаза-то у меня худо видеть стали, всё время реву, а тогда и вовсе только три дня после пожара прошло.

Ой и народу к ней отовсюду идёт и едет – тьма. Ворожить, привораживать, лечиться. У её ограды подвод больше, чем в Харловой у сельсовета. Уж шибко она для людей услужлива да гостеприимна, а уж разговорчива-то! И красива-то она, и аккуратна, и в дому-то порядок.

– Чё это она такая молодая, а ворожбой да наговорами занимается? – спросила мама.

– Судьба такая. Ведь известно, что все бабы с Куликовских хуторов ведьмы да ворожеи.

– Ну а следствие-то наводили, дак чё говорят? – снова поинтересовалась мама.

– Да был следователь. Пожительство-то у нас вить было застраховано. Ничё определить не могли… Я только на одно думаю: поджог. А подозревать-то кого? Один бог знает! Ну да, наверное, Павла. Она всё как по полочкам разложила. Но вить ворожбу-то к делу не пришьёшь, – Марфа напилась чаю, повздыхала, поблагодарила маму, вышла из-за стола и села на лавку. – Вечно скорее, вечно бегом… Как строились-то мы, на работу бегом! С работы домой бегом! Теперь вот и спешить некуда! Ни кола ни двора. Ни скотинки. И делать-то теперь нечего…