Жизнь стала понемногу налаживаться. Мужики, собираясь в пожарнице, спорили до хрипоты, обсуждая происходящие в хуторе изменения.

– Посевную-то я даже и не заметил – пролетела, как птица, – мигом всю землицу тракторами вспахали! – восторгался Андрей Емельянович.

– Новая власть многого требует, но и много даёт, – вторил ему дед Иван, – в Харловой-то вон какой медпункт построили, больных принимают, в аптеке лекарства от всякой хвори продают! Скоро семилетнюю школу откроют. Раньше-то только в Знаменке такая школа была.

– Слышал я, что и в Сосновке начальную откроют, – поделился новостями Андрей Емельянович, – вагановским-то да сосновским школьникам красота будет, а не учёба! Бегать в школу близко – рукой подать – каждый день дома. А то в Харловой-то надо было к кому-то на квартиру проситься, канитель-морока.

– Чудеса! Неужели власть о народе вспомнила, поди, не к добру? – удивлялись мужики.

Действительно, вскоре в Сосновке, в бывшей кулацкой избе открылась четырёхлетняя начальная школа. Летом в деревню приехали три учительницы: двое совсем молоденькие девушки-комсомолки, третья замужняя с ребёнком. Та, что постарше, стала заведующей школы.

Сосновка, конечно, деревня глухая, народ тёмный, необразованный, ни клуба, ни избы-читальни. Одна пожарница, где вечерами собирается деревенская молодёжь. Квартир для учителей нет, пришлось новоприбывшим самим искать и размещаться кому куда, по одиноким старухам.

Ольга Ивановна, заведующая школой, определилась на постой к бабке Агафье, изба которой находилась недалеко от её работы.

Молодые учительницы, Пелевина Татьяна Петровна и Занина Васса Ивановна, сняли комнату в одной из деревенских изб и с энтузиазмом принялись за преподавание.

Ничего не предвещало неприятностей, и, возможно, их бы и не было, если бы не наивная молодость девятнадцатилетней Татьяны Петровны. Но, как говорится: «Кто не был молод, тот не был глуп».

У родителей, сдававших комнату юным учительницам, был сын Мишка, двадцатилетний оболтус. На работу ленивый, а курить папиросы да к рюмочке приложиться первый охотник, а уж до девок, упаси бог, как охоч.

Родители ни в чём не отказывали единственному сыну. Костюм новый – пожалуйста! Гармонь надо стало – купили. И то сказать, парень – картинка, красавец, танцор, а поёт – заслушаешься! А уж симпатичный-то какой, девки так и льнут к нему. Учительница тоже не смогла устоять против Мишкиных ласковых речей и смазливого личика. И пошли тут шуры-муры. А в деревне, да ещё в такой глухой да маленькой, ничего не скроешь.

Конечно, Татьяна понимала рассудком, что Мишка непутёвый, но сердце говорило другое. Как тут быть? Сколько ни старалась Таня бороться со своим чувством, но всё безуспешно. Стоило только ей встретиться с парнем, как сразу же пропадала, куда-то улетучивалась вся её воля. Глупая, слепая, девичья любовь бывает хуже и коварнее самого заклятого врага.

Для Мишки же Таня была просто сиюминутным увлечением. Он начал гулять с девками чуть ли не с четырнадцати лет. К двадцати годам он перебрал своих деревенских почти всех. Многих обманул. Парни его за это сильно недолюбливали и даже не раз поколачивали. Но гармонист он был хоть куда, а как же в деревне без гармониста – с тоски умереть можно.

Были у Мишки зазнобушки и в других деревнях: в Вагановой и Харловой.

Тане он не раз уже изменял, но наговаривал на своих посторонних милашек, оправдывался перед молодой учительницей, обнимая её за плечи, жарко нашёптывал на ухо: «Темнота тут, Танюша, девки да и парни тоже, поголовно безграмотные. Поговорить не с кем. Тоска зелёная! А я не такой. Скучно мне с ними. Не интересно. Я вот, к примеру, книжки хочу читать, а где их тут возьмёшь? Хорошо хоть с тобой встретился, а то бы… Я вить тоже после Харловской школы хотел в Знаменку учиться ехать, да отец не отпустил. Кто, говорит, дома робить будет, матери помогать? Пришлось подчиниться, а то бы теперь уж тоже, может, учителем был».

На самом деле всё было совсем иначе. Харловскую четырёхклассную школу Мишка еле-еле окончил к пятнадцати годам. Сидел в одном классе по два-три года. С грехом пополам получив документ об образовании, Мишка больше не притрагивался к книжкам и, кроме гулянок, ничем не интересовался. Даже газеты и журналы, которые отец аккуратно каждый год выписывал, не интересовали сына.

Таня каждый раз, поднимаясь с постели утром, думала, что сегодня же порвёт все отношения с Мишкой, но как только наступал вечер, она, наскоро проверив тетради своих учеников, задувала керосиновую лампу, потихоньку одевалась и под храп хозяйки ускользала на улицу и бежала к пожарнице, где, как обычно, веселилась молодёжь.

Когда Татьяна выходила на круг, приглашая кого-нибудь из парней танцевать, девки по углам, грызя семечки, со злобой поглядывали на неё, думая: «И откуда только свалилась на нашу голову такая краля, модница да красавица. Парни-то с ума посходили, глядя на неё. А уж одевается так, что и в городе редко кто так одет. Богатая и образованная, не нам чета. Такая всех парней отобьёт».

После вторых петухов веселье в пожарнице затихало. Молодёжь парочками расходилась по домам.

Михаил, забросив ремень гармони на плечо, провожал Таню:

– Ну и далеко же ты живёшь, дорогуша, – потирая замёрзшие руки, говорил Мишка своей возлюбленной, – нет чтобы пустила погреться в избу!

– Люди-то что скажут?

– А чё нам люди? – И Мишка, подойдя ближе к Тане, поцеловал её в губы.

– Нет, Миша, не надо, – робко ответила учительница.

– Хорошо, Танюша, не надо так не надо, – неожиданно согласился Мишка, – дай мне хоть какую-нибудь книжонку почитать, а то помру от тоски.

После долгих уговоров озябшая Таня пустила возлюбленного в дом. Тихо, точно воры, они пробрались в избу, осторожно, на цыпочках, прошли мимо спящей на печи бабки и вошли в горницу. Таня зажгла керосиновую лампу, завесила окна и стала искать подходящую книгу. Михаил без приглашения поставил на лавку гармонь, а шапку и пальто повесил на гвоздик. В общем, зашёл парень за книжкой да и остался до утра…

На следующий день, когда хозяйки уже топили избы и доили коров, Мишка с самым беспечным видом вышел из дома, в котором квартировала учительница, с гармонью на плече.

– Долго гуляешь, Михаил! – крикнула с другой стороны улицы баба с вёдрами.

– Не иначе с ночёвки? – ехидно улыбаясь в бороду, спросил сосед, огребавший у ворот снег.

– А чё нам, молодым-то да неженатым, теряться! Если зовут да принимают! – бесстыже ответил Михаил и зашагал дальше как ни в чём не бывало.

– Этот ухарь у учительницы, должно быть, был, – удивленно произнёс сосед после того, как Мишка скрылся из виду.

– Знамо, не у бабки Матрёны! – ответила баба напротив.

– Ну и молодёжь нонче пошла! Распустили! А ишо учительша! У нас в деревне своих таких-то навалом, пруд пруди. Срамота, одним словом! Неуж мы ране эки же были? – мужик плюнул и продолжил огребать снег.

Худая слава на месте не лежит. Скоро о Мишкиной победе узнала вся деревня. Бабка Матрёна напустилась на квартирантку:

– Вот чё, Татьяна, ищи себе фатеру и уходи! Нечё мой дом позорить! Была бы ты моя дочь али внучка, я бы тебя так за косу отпачесала[128], а то ты мне чужая да ишо и учительша. Как в глаза людям-то глядеть будешь?

– И что мне теперь, сидеть дома и не выходить никуда? И вовсе он не ночевал у меня, а утром зашёл за книжкой. Ты ещё спала и не слышала, – пыталась оправдаться Татьяна. Но поняв бессилие своих слов, разозлилась. – Ну и подумаешь! Уйду на другую квартиру. Пропади ты пропадом со своей избушкой! И дрова увезу, чем топить-то станешь?

Бабка Матрёна опешила. «В самом деле, ведь от школы ей привезли два больших воза сухих берёзовых дров. А вдруг квартирантка заберёт дрова. Зима ведь теперь, что делать? – испуганно подумала она. И сразу же решила сменить гнев на милость. – Да наплюю я на эту шмару. Пусть спит с кем хочет! Зачем мне вмешиваться?»

– Ты уж, Таня, прости меня, глупую старуху, – запричитала Матрёна, – давай садись чай пить.

Татьяна достала чай, сахар. Самовар уже шумел на столе.

– Живи как знаешь, ты учительница, умная, а я тебе не указ, – махнула рукой Матрёна, – с моей стороны будет всё как надо – шито-крыто. А то, сама знаешь, у нас деревнёшка-то маленька, на одном конце чихнёшь, на другом «будь здоров» скажут. Чуешь, к чему говорю? А коль парень люб да будет артачиться, дак его и притянуть можно. Это мы умеем и кое-чё знаем! – и бабка хитро посмотрела на квартирантку. – Но и ты, девонька, потрудись для меня, дровишек-то бы ишо, керосинчику.

С этого вечера у бабки Матрёны с квартиранткой началась настоящая дружба.

– Мишка-то заходит к учительнице? – иной раз спрашивали у Матрёны любопытные соседки.

– И чё вы, бабы, полноте молоть ерунду, парень утром забегал на минутку, постоял у порога, взял каку-то книжку и ушёл! – божилась Матрёна.

– Это утром, с гармонью-то! – смеялись бабы. – Уж не приросла ли она к его плечу?

– Ну и чё тако, гармошка-то тут была, вот он заодним и её забрал. А вы уж рады стараться набузить, – ни на миг не смущаясь, бойко отвечала Матрёна.

Разговоры про учительницу стали стихать. Татьяна Петровна в сельсовете ещё выпросила воз дров, в сельпо – керосину. А в день Матрёны великомученицы, когда хозяйка была именинница, подарила ей сатина на кофту.

Председатель сельсовета даже удивился:

– И куда тебе, товарищ Пелевина, такую прорву дров надо? Ведь мы на твою квартиру осенью завезли сколь положено, два воза, это как раз на весь год!

– Ну если так, то давайте мне казённую квартиру. Я не против. А то у моей хозяйки изба что решето.

– Ловко сказать, а где взять? – председатель развел руками. – Кулацкие дома давно все заняты. Если бы в Харловой, то, может, ещё бы что-нибудь подыскали, а в Сосновке-то где возьмёшь?

Мишка теперь часто наведывался к учительнице. Матрёна притворялась глухой и слепой. Только утром стучала черенком сковородника в дверь комнаты: «Эй, хватит вечеровать! Люди-то уж на работу идут! Увидят! Опять спросы да допросы, а мне на старости лет это ни к чему».

Мишка, наскоро одевшись, убегал проулками домой. Потом неделю-две он не появлялся, где-то пропадал. Таня искала его и даже, отложив девичий стыд, спрашивала у парней. Товарищи его, пожимая плечами, отвечали: «А шут его знает, где он сегодня? Вчера вечером харловские девки проезжали, он на запятки кошевы вскочил да уехал. С тех пор не видать и на работе не был. Может, в Харловой, а может, и дальше в Пьянкову махнул, там у него родня».

Таня возвращалась домой, лежала без сна и плакала в подушку. Когда же её возлюбленный вдруг появлялся, она со слезами выговаривала ему свои обиды и подозрения, жаловалась. Мишка равнодушно слушал и отмахивался, как от надоевшей мухи. Он терпеть не мог женских слёз. «Ну ладно, будя, будя реветь-то, чё разрюмилась. Ведь я только тебя люблю!»

Уже и в школе узнали о бесстыжей любви молодой учительницы.

– Ты пойми! – кричала на Таню заведующая Ольга Ивановна, стуча линейкой о стол. – Пойми, что значит для деревни учитель! Тут надо держать себя с достоинством, чтобы тебя уважали. Деревенский народ никогда не простит легкомыслия педагогу. С нас берут пример. С нами советуются. А ты что? Опозорила нашу школу! Всех! Хорошо, если этот парень возьмёт тебя замуж! А если нет? Да и выходить за него радости немного. Неграмотный, ленивый, в общем, пустой, никчёмный человек. Так себе, шелуха, мусор! Пора бы уж уметь тебе разбираться в людях! И потом, навечно, что ли, ты собираешься погрязнуть в этой деревне среди свиней и грязи?

…Незаметно пришла весна, дети ушли на каникулы. Начался ремонт школы. В деревне за хозяйственными заботами забыли про роман молодой учительницы и деревенского сердцееда Мишки. Прошёл сев. Потом дождливый сенокос. Подошла холодная дождливая осень. Начался новый учебный год. И тут сразу все в деревне заговорили, что Татьяна Петровна, похоже, что с брюхом.

– Бабушка Матрёна! – с плачем начала разговор учительница. – Помоги! Что-нибудь сделай, чтобы мы с Мишей сошлись. Люблю я его. Сохну по нему. А он избегает встреч со мной. Пропала я. Как я рожу незаконного ребёнка?! Хоть головой в петлю! Что я родителям-то скажу? А он, подлец, как узнал, что я беременна, стал совсем-совсем другим, даже разговаривать не хочет. Всё раньше говорил, что любит только меня одну… Вот она, любовь-то! Помоги мне, бабушка Матрёна, вся надежда на тебя. Неужто у него сердце каменное? Ведь его ребёнок у меня будет! – Таня долго, сквозь слёзы, взахлеб упрашивала хозяйку что-нибудь сделать, как будто всё её теперешнее счастье зависело только от этой старухи. В слезах и истерике молодая, красивая, образованная женщина стояла теперь на коленях и готова было целовать руки неграмотной, тёмной, деревенской старухи.

Бабка Матрёна была в растерянности. На самом деле она ничем не могла помочь и теперь ругала себя, что так нагло из-за жадности нахвастала в тот зимний вечер, что она всё может. Вместо того чтобы учить уму-разуму молодую девушку, она невольно стала сводней.

– Ну чё ты, полноте, уж так убиваться, можа, ишо всё и наладится. Сделаю, чё знаю. Ты постарайся, чтобы он пришёл сюда.

– Да не идёт он больше! На улице позавчера встретились, так он прямо сказал, что нам не о чём говорить. Ещё месяц-полтора тому назад всё не так было. Что с ним сделалось? Кто его расстроил, ума не приложу. Не думала я, что он таким подлецом окажется.

– Ты тоже хороша, связалась не зная с кем! – бабке начали надоедать эти стоны и причитания. – Шалопай из шалопаев, прохвост из прохвостов. Поглянулся сатана лучше ясного сокола. Самого-то поят, кормят и одевают отец с матерью. Гули-погули! Што он за муж?!

Но Матрёна, повидавшая много на своём веку, была хитрая, себе на уме, и не стала разубеждать молодую неопытную учительницу, что она не знает никаких приворотов и присушек. А наоборот, строго и деловито сказала: «Ну ладно, раз он сам сюда не идёт. Мы дым по ветру пустим!»

Бабка открыла вьюшку, взяла бересту, подожгла спичкой и стала вслух говорить: «Как бересто горит, корчится, так пусть сердце раба божьего Михаила гори и корчись. Дым-атаман иди по горам, по долам. Найди и приведи раба божьего Михаила к рабе божьей Татьяне». Этот наговор она слышала от одной старухи ещё во времена своей молодости.

Татьяна сидела долго, всё прислушивалась, не идёт ли её любимый. В деревне уже прокричали первые петухи и наступила тишина. В тягостном ожидании прошло час или два, и произошло чудо, где-то вдалеке раздались призывные звуки знакомой гармони. Это он! Но радостное щемящее чувство было оборвано звонким девичьим голосом, затянувшим частушку: «Попоём, подруга, песен, попоём-поухаем, говорят, что девка с брюхом, подойдём, пощупаем!» Звуки гармошки становились всё громче, и уже под самым окном девки пропели: «Дорога моя подруга, пойдём сходим на бугор, там сидит девчонка, плачет, её бросил ухажёр!»

Прошла неделя, другая. Михаил так и не пришёл.

– Толку-то никакого нет от ворожбы, бабушка Матрёна. Нет! Не вернётся он ко мне, чует моё сердце. Всё кончено между нами. Дай мне что-нибудь, ну хоть травы какой. Не хочу я рожать, лучше смерть, чем так жить.

– Да чё ты выдумала, какая трава теперя, когда брюхо на нос лезет? Сколь уж?

– Да скоро семь…

– Ну вот, ты чё выдумала, живую душу губить, грех вить это. Чё уж теперя? Не соблюла себя… Не ты, девонька, перва, не ты последняя. Терпи, неси свой крест. Ране-то уж на што строго держали нас, да и то всяко было. Роди робёночка, куда ж его девать, не котёнок, не щенок, не выбросишь. Блюди себя, может, и тебе добрый человек найдётся, возьмёт, не побрезгует. Тем более што ты учёна да грамотна. Нонче жисть-то не прежня. А если уж обязательно надо тебе Михаила приворожить, сходи ты в Ваганову к Павле, она, говорят, шибко на это мастерица. Может, она же его от тебя и отворотила? На страсть знающая баба! Все наши бабы и девки то и дело к ней бегают…

У Мишки никогда не было далеко идущих планов. Казалось, что он и сам не знал, что может вытворить через минуту.

Вдруг он ни с того ни с сего зашёл к Татьяне. Она сидела за столом и проверяла тетрадки.

– Танюшка, милая, прости меня. Ведь я люблю тебя, – нежно произнёс Мишка, обнял её за шею, поцеловал и понёс, и понёс любовную чепуху.

– Я так ждала тебя, милый! – пересохшими от волнения губами прошептала Таня, как будто и не было горькой обиды, выстраданной долгими мучительными ночами.

– Коли уж так, давай, Танюшка, женимся, и делу конец. Вот только сначала я на тракториста выучусь, это недолго, месяцев на пять, к весне дома как штык буду. Я уже всё обдумал. Эх, Танюшка, поживём ишо! Стоит ли горевать-то!

– Миша, дорогой, как же мне ждать до весны-то тебя? Видишь, я какая, расписаться бы нам поскорее, а то…

– Ну и распишемся. Я готов хоть сейчас. Да вить пока до Харловой доедем, в сельсовете-то никого не будет. Ладно, завтре я как раз поеду за направлением на курсы трактористов, а ты приготовься, я заеду за тобой. Моё слово верное! – Мишка повертелся, повертелся, и стало ему скучно. – Ну, Танёк, я пошёл. Жди завтре, ужо заеду, поедем с тобой венчаться.

– Буду ждать, – еле слышно сказала Таня.

Учительница до полуночи примеряла платья, выбирая, в каком же ей ехать завтра в сельсовет. Одежды у неё было предостаточно, но всё было мало и не подходило для её располневшей фигуры. Наконец, выход был найден, решили сшить платье из новенькой шевиотовой юбки чёрного цвета.

«И слава тебе, господи, видно, обумился наш парень. Одумался! А женится, с годами, может, и жизня ваша наладится, – утешала невесту бабка Матрёна, – мой-то старик, вот тоже, не тем будь помянут, покойна головушка, с молодых-то годов, как петух, везде поспевал. А потом под старость обумился, дак опять хворость какая-то нашла. Всего я с ним натерпелась, а вить ране-то не было моды расходиться. Только и знала, што робят рожала да хоронила маленьких. Двое сыновей живых было да дочь. Старшой в Германску убит в Австрии. Младшой у красных служил – под Ирбитским заводом убили, а доченька при родах на двадцать шестом году умерла. Легко ли всё это перенести? А живу вот, как сова на крыше, восьмой десяток доживаю. Душа не слюнка, не выплюнешь. А тебе, Танюша, жить да радоваться, ты ещё цветочек лазоревый. Всё наладится. Всё хорошо будет. Вот увидишь!»

Сидели обе радостные, весёлые до поздней ночи, где распарывали, где шили. «Вот тебе и справа к венцу, – шутя сказала старуха, – сейчас всё просто – приходят жених и невеста в сельсовет, им бумажку напишут, и всё готово, живите благословясь. А мы ране-то – хлопот-то. Недаром говорилось, бедному жениться – ночь коротка! Дел – тьма! Сперва оглашенье, потом свадьбу сряжать. Сколь народу занято. Ладно, если свадьба в зимнее промежговенье[129], а если осенью, то вить ишо у всех работа. Хлопотно шибко было, если кто добром-то взамуж выходил. Если убёгом – друго дело. Были и такие, как вот вы теперь. Таких поскорее вечером венчает поп, они в сани да и были таковы. Преж тоже вить всякое бывало, которы после свадьбы-то, смотришь, через месяц-два и уж родит, а чё поделаешь, в девицах не соблюла себя. Хоть и венцом всё прикроется, а худа-то слава навек».

Ночью Татьяна несколько раз просыпалась, вставала, смотрела то на часы, то в окно на дорогу. Несмотря на позднюю осень, было ясно, крупные звёзды усыпали всё небо, светила ущербная луна, в палисаднике голые ветки рябины были седы от инея. Волнение матери передалось ребёнку, и он отчаянно бился и толкался в животе. Было ещё очень рано, пропели вторые петухи. Таня, забывшись в тревожном сне, снова и снова видела одну и ту же картину, будто она маленькая девочка, и едут они с матерью на телеге, и им надо пересечь какую-то безымянную реку. Моста нет, брода тоже. Вода буквально на глазах уходит, и остаётся страшная, непролазная грязь. Как обычно бывает во сне, спящая ничему не удивляется и всё происходящее воспринимает как должное. Мгновение – и вот она уже взрослая, а не маленькая девочка, выскакивает из телеги, бежит к реке. Её ноги с каждым шагом всё глубже погружаются в вязкую тину, и вот она уже тонет. Безвольное тело погружается в глубину, она пытается кричать, но не может издать ни звука. Собрав последние силы, она кричит и с ужасом просыпается.

Хозяйка уже топит печь. Гневно шумит самовар. Старуха заглядывает в горенку: «Ты чё, дева, сёдни всю ночь худо спала и во сне ревела?» Татьяна рассказала свой сон. «Не к добру это, – ответила бабка Матрёна, но заметив, что Таня приуныла, решила её приободрить, – да вить сёдни четверг, а на четверг сны не сбываются, не тужи!» Самовар вскипел. «Чайку вот попей да беги в школу-то».

В школе Таня не находила места от волнения. Сердце её то замирало, то усиленно билось. Когда-то прекрасное, чистое, нежное лицо её было уже давно обезображено беременностью и в этот день то горело огнём, то покрывалось смертельной бледностью.

В перерыв, после второго урока, Ольга Ивановна подошла к Тане:

– Ты что сегодня такая, будто не в себе? Поди, случилось что?

– Мы сегодня со своим поедем в Харловский сельсовет регистрироваться, – оживилась Таня, глаза её заблестели.

– Вот как?! Давно, давно пора! – лицо Ольги Ивановны вытянулось, она отвернулась и, как показалось Тане, с усмешкой фыркнула. – Ну а где же вы жить собираетесь?

– Не знаю, время покажет, – тихо ответила Таня.

– Ну что ж, рада за тебя, поздравляю!

Раздался звонок, и Ольга Ивановна, взяв тетради, поспешила на урок.

Таня же стояла ещё несколько минут в оцепенении. Каким-то особым чувством она поняла, что слова, произнесённые сотрудницей, были сказаны не от чистого сердца, а с какой-то издёвкой, в них слышалась ирония умудрённой жизненным опытом женщины.

Последний урок Татьяна провела точно во сне. После звонка, когда ребятишки, хлопая крышками парт, подхватывая сумки, гурьбой посыпались из класса, она очнулась от своего забытья, взяла классный журнал и вышла в коридор. Постояла у двери соседнего класса, послушала, как первоклассники хором, нараспев поют: «Ма-ма! Ма-ша! Ма-ла!»

Потом, как бы решившись, спешным шагом зашла в раздевалку, оделась и выскочила на улицу.

Сильно подмораживало. Дул северный пронзительный ветер, заметая опавшую листву и пыль на дорогах. Не помня себя, она прибежала домой. Сердце отчаянно билось. Обед у хозяйки был готов с утра, но есть не хотелось.

Бабка Матрёна волновалась не меньше невесты:

– Вот я достала тулупишко, выхлопала да кое-где починила. На езде-то смотри, холодно, а у те пальтецо-то тоненькое. Вон на улице-то падера[130] какая, не иначе в ноче-то снег падёт, а то у меня все кости ломит. Если Михайло захватит из дому тулуп – ладно, а не захватит – бери этот. Не лишной будет в коробке, ни в кошеве, со всех сторон дует. Хоть на плечи накинуть да ноги прикрыть. А там, у сельсовета, в коробке оставьте, кто на его обзарится? Кому тако дерьмо надо?

Невеста была готова, а жених всё не ехал. Часы-ходики на стене показывали сначала час, потом два, три и четыре. Все глаза проглядели. Да что ж это такое, в пять в сельсовете никого не будет, все уйдут домой. Ну где же он? Улица точно вымерла – нет никого.

Бабка суетится, старается успокоить учительницу, а у той уж давно льются слёзы из глаз и крупным жемчугом срываются со щёк на белую батистовую кофточку. «Вот по картам-то дак выходит, его кто-то задерживает, какой-то вроде казённый король. Я уж сёдни сто раз ворожила. Ну-ко, ещё поворожу».

Бабка продела карты через дверную скобу, при этом тихо под нос приговаривая: «Тридцать шесть сестёр и братьев, сынов и пасынков, дочерей и падчериц, отцов и матерей, вы все чёрные, вы все белые, вы все красные, послужите мне верную службу, неизменную дружбу». Подошла к столу и начала гадание: «Тридцать шесть картей четырёх мастей, скажите всю сущую правду. Где, при чём находится трефовый король?» Прищурившись, внимательно взглянула на карточный расклад: «Да это што? Опять двадцать пять! Снова при казённом короле! Да чё он, один уехал в Харлову-то? Вот ишо бы чичас подъехал по доброй дороге, дак успеть можно. Пойду-ко я ужо до конного двора, погляжу, не запрягат ли он? Потороплю».

Бабка Матрёна быстро облачилась в старенькое заплатанное пальто, накинула шаль и вышла из дома. Когда она свернула в проулок, навстречу ей попался соседский парнишка.

– Митяшка, ты, случайно, не с конного двора идёшь?

– Оттуда! А чё, баушка?

– Там никто лошадь в ходок не запрягат, не видел?

– Нет, никого нет, один конюх дядько Петро там.

Бабка в сердцах махнула рукой и продолжила путь дальше. Она уж давно поняла, что Мишка опять обманул её квартирантку…

В канун Богородицына дня к Татьяне приехала мать. Это была румяная, круглолицая, черноволосая, ещё не старая женщина.

– Ой, гостья к нам приехала! – всплеснула руками хозяйка.

– Здравствуй, тётя Матрёна, Танюшка-то где? Почему мать не встречает? Здорова ли?

– Здорова, – немного смутившись, ответила Матрёна, – запамятовала я, как тебя по батюшке-то, знаю, што Анной зовут.

– Анна Васильевна я. Не обязательно меня возвеличивать, я тебе в дочери гожусь, зови Анной, да и всё, – с этими словами гостья зашла в избу. – Ну, здоровы живёте! Дочь, ты где? Пошто мать не встречаешь?!

Татьяна, закутанная в большую верховую шаль, вышла из горенки и с плачем кинулась к матери. Мать обняла её, поцеловала звонко в губы.

– Погодь, погодь, дай я тебя разгляжу, это што с тобой, мила дочь, да ты никак тут замуж вышла? Да уж и с прибылью. Боже мой! Боже мой! Да што же это такое? Да ты никак скоро родить собралась, а муж-то твой где же? – срывающимся голосом спросила мать. – Чё же ты нам-то не писала и сама не приехала? Кто он? Совсем от тебя отказался али ишо нет?

Татьяна ревела навзрыд.

Бабка Матрёна вмешалась в этот вой, чтобы хоть как-то смягчить обстановку:

– Нюра, христом богом прошу, не ругай её. Она и так шибко переживает своё горе. Дело молодое, на чужой стороне одна, чё уж теперь? Парень от наш, деревенской, чичас на тракториста учится. Он вить не отказывается от Тани. Хотели было в четверг на той неделе расписаться, да не получилось. Чё поделаешь, пришлось отложить… Может, всё ишо лучше лучшего будет? А теперь давайте чай пить. Ты ведь, Нюра, с дороги, тебе отдыхать надо.

– Какой теперь отдых, горе одно. Ну и устроила ты, доченька, мне. Как я отцу-то про всё это скажу? Вот беда-то! Вот позор на нашу голову! Отец не переживёт это! С больным-то сердцем!

Разговор не клеился, и чай пить никому не хотелось. После ужина бабка забралась на печь и старательно прислушивалась к разговору в горенке, но слышала с пятого на десятое. Она давно уже стала глохнуть, а в последнее время особенно. Плакали обе: и мать, и дочь, потом стали успокаиваться. Дочь сквозь слёзы уверяла, что они скоро зарегистрируются. Долго ещё они о чём-то говорили. Утром Анна Васильевна уехала домой, а Татьяна ушла в школу.

Прошло две недели. Наконец-то наступили ясные погожие дни.

В один из таких дней Татьяна, закончив в школе уроки, никому не говоря ни слова, решила сходить в деревню Ваганову, к ворожейке и знаменитой знахарке Павле.

По пути она зашла в бакалейную лавку и попросила взвесить килограмм самых лучших конфет.

– Шоколадных давно уж нет, – развел руками продавец, – только карамель двух сортов.

– Как же так?! – возмутилась учительница. И, указав пальцем в сторону карамели, сказала: – Взвесьте вот эти да заверните в бумагу.

– Да где я бумагу-то возьму? Не дают мне её в сельпо!

– Вон, смотрите, на окне газета «Путь Ленина», в неё и заверните! – потребовала учительница.

Продавец оторвал половину газетного листа, сделал кулёк, насыпал в него карамель и подал покупательнице.

Татьяна ещё не успела выйти из лавки, как стоявшие в стороне бабы рассмеялись: «Ишь интелепо[131] засраное, ставит из себя кого-то, а сама пузом-то уж углы подпирает!»

Злость и обида на этих тёмных, замызганных баб захлестнула душу. «Вот ведь народишко, сколь им добра ни делай – не помнят! – зло подумала Таня. – Уж теперь они там позубоскалят про меня. Действительно, сто раз права наша заведующая, говорила мне, что в такой маленькой деревне учителю надо уметь держать себя с достоинством, а то никто ни уважать, ни считаться не будет. Тут ничего не скроешь, знают наперечёт про всех и про всё. Все деревни одинаковы, кроме больших райцентров. На одном конце чихнешь, на другом слышно. А чем наша Пелевина лучше? Приеду я сейчас домой, сбегутся все соседи, будут разглядывать, глаза выпучивать и спрашивать: “Танька, ты что это, вроде взамуж не выходила, а с брюхом? Нагуляла, что ли? Как тебе только не стыдно, а ещё учительница! Чему ты детей-то учишь?” И как оправдываться? Что говорить?»

Таня, погружённая в тяжёлые раздумья, машинально прошла по мосту через Киргу. Река здесь круто поворачивает на северо-запад, делает полукруг и заходит в деревню Ваганову.

На выгоне, на берегу, у самых огородов вдруг как из-под земли выросли ребятишки-школьники и хором крикнули:

– Татьяна Петровна, здравствуйте! Вы куда, Татьяна Петровна, к нам? – спросил краснощёкий мальчик, который в школе любил пошалить. Дети смотрели на неё во все глаза.

– Нет, не к вам, – сказала она мальчишке как можно ласковее. Больше всего ей не хотелось встречаться с учениками, но что поделаешь? – А где тут у вас живёт тётя Паша?

– Это какая же? У нас в деревне не одна тётя Паша. Есть Парасковья Никифоровна, она на том конце живёт, а ещё есть Павла Павловна, дак вон там, на горушке! Татьяна Петровна, хотите, мы вас к ней проводим?

– Ну что вы, нет, не надо, я одна дойду. Идите по домам да уроки учите.

На взгорке красовался крестовый огромный дом под железной тёмно-красной крышей. Шесть окон на дорогу, украшенные белыми резными наличниками, такой же карниз по фасаду, вырезанный одним и тем же мастером. Самое большое и красивое здание во всей Вагановой. Высоченный тесовый забор и такие же ворота. Во дворе хрипло залаяла крупная собака.

Калитка была не заперта. Возле крыльца Таню встретила женщина сорока лет, чуть ниже среднего роста, полноватая, с круглым лицом, карими весёлыми глазами и с приветливой улыбкой.

– Здравствуйте! Мне бы Ваганову Павлу Павловну, – робко сказала Таня.

– Я и есть Павла Павловна, чем могу вам служить?

– Да мне бы… – замялась Таня.

– Проходите в дом, – приветливо произнесла хозяйка, не дожидаясь ответа.

В просторных сенях чистота, порядок, цветная домотканая дорожка. В доме постелены белые половики, на окнах тюлевые шторы, посудный шкаф и горка сундуков. Хозяйка разделась, гребёнкой причесала густые, чёрные волосы, зачёсанные на прямой пробор спереди, тяжёлая толстая коса была уложена в «шишку» и приколота шпильками. В ушах болтались дутые, в виде золотых колец, массивные серьги. На среднем пальце левой руки крупное золотое обручальное кольцо.

– Раздевайся, проходи, садись на лавку, в ногах правды нет! – смеясь, сказала хозяйка. – Гостьей будешь!

Таня разделась, прошла и села у окна. Хозяйка принесла венский стул и расположилась напротив: «Ну, слушаю вас!»

Татьяна, смущаясь и краснея, начала подробно рассказывать, зачем пришла. Хозяйка внимательно слушала, может, даже и слышала уже кое-что от людей о любовных приключениях учительницы, но виду не подавала.

– Для начала я погадаю по руке и на картах. А придёшь, когда попозднее, вечером, тогда в зеркала поглядим. Ну а потом будет видно, что делать. Парень будет навеки твой, коли захочешь, как присохнет. Уж я даю слово, будь уверена. У меня промашки никогда не бывает. Ко мне отовсюду идут да едут. Народу полным-полно, – и взяла мягкую белую руку Тани, стала рассматривать ладонь, – жизнь у тебя долгая, и всё до старости с одним мужем. Детей пятеро. Жить будете богато. И где-то не здесь, далеко отсюда, – потом раскинула карты. – Любит он тебя. Да уж больно притянула его та, другая, разлучница-то твоя.

Когда по окончании ворожбы Таня отдала ворожейке конфеты, та явно была недовольна:

– И это всё? Я ведь за гадание меньше десятки не беру. Ну а если уж в зеркала глядеть, сама должна понимать, десятки мало! Если денег нет, то так и быть, одёжу возьму, но только добру.

– Ну, в другой раз, тётя Павла, я непременно что-нибудь принесу и рассчитаюсь, – густо покраснев, сказала Таня.

Все последующие дни юная обманутая учительница, как по расписанию, ходила к ворожее, надеясь приворожить своего непутёвого возлюбленного. Постепенно вся Танина одежда, которую ей покупала мать, перекочевала в бездонные сундуки ворожеи.

Как-то поздно вечером Татьяна встретила Мишку на улице.

– Ну, как жизнь? Скоро это самое? – как ни в чём не бывало спросил он.

– Тебе-то не всё ли равно? – обиженно произнесла Татьяна.

– Ну уж ты чё так на меня взъелась? Может, я тут ни при чём? Будет время, забегу. – Мишка обнял Таню за плечи. – Не сердись на меня, ведь я тебя любил и теперь люблю! – рука его в шерстяной перчатке лежала у девушки на плече, и они, не торопясь, шли по пустынной улице. – Не такой уж я подлец, как ты обо мне думаешь, – оправдывался кавалер, – последнее время, может, я всё только тебя вспоминаю.

Таня в душе обрадовалась и подумала: «Вот оно, начинается колдовство-то. Не зря Павла по ветру каждую ночь наговоры пускает. Что бы это мне ни стоило, а будешь ты мой!»

– Миша, дорогой, вся я извелась, когда же, наконец, вместе-то мы будем? Ведь мне хоть головой в омут! – проглатывая слова, выпалила несчастная девушка, размазывая слёзы по щекам.

– Ну вот, опять эти бабьи причитания. Сказал – всё честь честью будет! Не просто же так мы распишемся! Нужно хоть вечеришко сделать. Твоих отца с матерью пригласить. Не с бухты же барахты это делается! Я один сын у родителей – и без свадьбы. Нет, так я не согласен! – рассудительно произнёс Михаил. Так за разговорами незаметно дошли до избушки бабки Матрёны. – Ну, ступай, простынешь ещё, а тебе теперь никак простывать нельзя. Зашёл бы я к тебе ночевать, да уж больно «гора большая», – с трудом сдерживая улыбку, провёл он рукой по животу девушки, – ну, будь здорова.

Таня долго смотрела вслед любимому, торопливо вытирая набегающие слёзы. «Может, всё наладится? Господи, помоги!» – всё повторяла и повторяла она, пока силуэт возлюбленного не растаял в ночи.

Мишка, как только завернул за угол, сразу же забыл об учительнице и устремился в гости к Верке, предвкушая горячие поцелуи и страстные объятия.

Назавтра в школе к Тане подошла Ольга Ивановна:

– Ты, Пелевина, в декрет-то когда уходишь? – строго спросила она.

– Не знаю…

– Как это не знаю. Ни разу не была, что ли, у врача-то?

– Нет!

– Ну как же так можно? Ты, пожалуй, так родишь на работе. Завтра же езжай в Харлову, проконсультируйся.

Декрет дали сразу. В тот же день, вечером, Татьяна собрала одежду, завязала в узел и, не говоря ни слова хозяйке, ушла. Ночевать, обманутая любовью, учительница так и не пришла. Не появилась она и на второй, и на третий день.

Соседки приходили к Матрёне, спрашивали про квартирантку, а потом не стали, поскольку в деревне уже все знали, что Татьяна Петровна получила декретный отпуск и, видимо, уехала домой. «Нет чтобы сказать, что я-де домой поехала, – возмущалась Матрёна. – Дак вить нет, как в рот воды набрала. Кажись, уж я ли ей добра не делала? А она эвон как!»

Вскоре из района приехал следователь, оказалось, что Таня так и не добралась до родительского дома. Милиционер ходил по домам, подробно расспрашивал соседей. Мишку арестовали и увезли.

Побывал милиционер и у ворожеи.

– Я даже и знать-то её не знаю. Может, и видала, да где всех-то запомнишь? Сын мой давно уж в школу не ходит. С учительницами я не знаюсь. Подруг у меня среди их нет, – без зазрения совести врала Павла, боясь, что милиционер арестует её за ворожбу.

– Но позвольте, товарищ Ваганова, – начал следователь. – Как же вы её не знаете, когда Пелевина к вам часто ходила?

– Да ко мне народу столько ходит, ездит, разве всех-то упомнишь? – сболтнула лишнее Павла.

– Последний раз предупреждаю, Ваганова, прекратите устраивать сборища. Занимаетесь чёрт знает чем, ворожбой какой-то! Если не прекратите, судить будем!

– А за что же это меня судить, товарищ милиционер? – как пулемёт, застрочила Павла. – Летом я в колхозе робила. У меня муж, сын, а зимой я дома хозяйство веду. Муж мой на лесозаготовках в Нижнем Тагиле, а сын на тракториста учится. А што до ворожбы, дак я боле не буду. Извините за бабью глупость. Да и народ на меня зря наговаривает. Прибегут бабёшки, раскину карты. Вот и всё, а платы никакой ни-ни. Боже упаси!

– Хорошо! Но обыск мы всё же у вас сделаем… Мать разыскиваемой, Пелевина Анна Васильевна, здесь?

– Тут я! – ответила Танина мать.

– Вещи своей дочери опознать сможешь?

– Конечно, смогу.

– Понятые здесь? Подойдите.

– Пожалуйста, ищите. Я не против! – засуетилась ворожея, принявшись помогать милиционеру. Сама открыла в горнице горку сундуков, западню в подполье. Вещи: одежду, шубы, бельё, половики выложила из сундуков на лавки.

Следователь заглянул на полати, перебрал всю обувь, но ничего Таниного не нашёл. Осмотрел забитое овощами подполье, но перебирать целую гору картошки не стал.

Павла была оживлена и даже весела, она шутила:

– Ну всё, кажись, переглядели? Идёмте, открою кладовку, амбар, завозню. В пригоне, пожалуйста, смотрите.

– Ну, товарищ Пелевина, нет ведь ни одной вещи вашей дочери?

– Да ни одной, чё уж говорить, врать я не намерена! Да уж шут с емя, с вещами-то, мне хоть бы дочь-то найти, а остальное дело наживное.

Павла уж надела шубейку и шаль и с нетерпением ждала, держа в руках ключи от кладовки и амбара. В избе и горнице было просмотрено всё, и ничего подозрительного не нашлось. Вышли в сени. На скамейке стояли цинковые ведра, в углу вёдер на пятнадцать чан квашеной капусты, прикрытый чистой скатёрочкой.

Следователь приоткрыл скатерть, пряный запах капусты ударил в нос. Понятая Мария Степановна, зачерпнув полную щепоть капусты из кадки, запустила в рот. Облизывая обмоченные в рассоле пальцы, Мария сказала:

– Сколь не скусна ли у те, кума, капуста, и с чем ты её солишь?

– С чесноком да с укропом! – живо похвасталась Павла.

– И куда ты экую прорву насолила её? – не унималась соседка, намекая на гостинец.

– А когда я меньше-то солила? – не замечая намёков, ответила ворожея.

– Ну, извиняйте, хозяйка! Служба! – сказал на прощанье участковый.

– Ничего, бывает! – сверкая белыми в обворожительной улыбке зубами, сказала Павла. – Служба есть служба, вы тут ни при чём! Чичас самовар наставлю, быстро вскипит! Он у меня послушный, – вмиг на столе уже была посуда, свежие пирожки, шаньги, топлёное молоко и сахар. – Дорога-то дальняя. Покушайте, чем бог послал. Извините, чем богата, тем и рада! Никак вас не ждала. Чичас угольки в загнётке вздую, яишенку сварганю. Да вы разболокайтесь[132], садитесь за стол!

– Нет, хозяйка, благодарствуем, мы не чаи распивать к вам пришли, а по делу, так что мы уж пойдём, нам некогда. А всё же вам, товарищ Ваганова, придётся прекратить ворожбу-то, – кряхтя, напомнил участковый.

– Полноте, не буду уж никогда! Можете и карты забрать. Народ и так меня любит. Придут попроведать, а выгонять я не умею…