После распада коммуны Каин Овчинников мигом потерял былую начальственную спесь: и кулацкую бобровую папаху посеял, когда пьяный ехал из города, и чернёный полушубок до дыр износил.

– Каин-от с коммунией этой вконец обленился, – говорили хуторские мужики, – ну совсем робить перестал. Да и бабёшка-то его ему под стать, такая же неработь! Только знай рожает каждый год, проста никогда не ходит, а всё с брюхом! Ребятишки-то у неё мрут, как мухи… Да и как им выживать, если мамаша ночи напролёт спит, как сурчиха, и к робёнку до утра ни разу не встанет? А тот поревёт-поревёт, да богу душу и отдаст… Только Васька у них чудом живой остался, да и тот весь в папашу – такой же бандит растёт, господи прости, всякие пакости устраивает, соседям от него спокою нет!

Мой отец всё это время не расставался с мыслью разыскать тех, кто видел или знал, чем занимался Овчинников Каин в 1919 году. Карательных отрядов, бесчинствовавших в наших краях, было несколько. И нужно было достоверно выяснить, в каком из них зверствовал Каин.

Отец не раз ездил в деревни Пьянкову и Крутиху, разговаривал с людьми, которые помнили события колчаковщины.

Как-то, беседуя с мужиком из Пьянково, он узнал, что Абунтий, единственный, кто мог опознать Каина, умер.

– А чё он так? – изумленно спросил Панфил.

– А болесь-то, мил друг, никого не спрашивает.

– Дак ведь не старый он был?

– Да не старый, а хворый, беркулез у его, говорят, был. Чё поделашь?

– А у него семья, может, какая осталась? – продолжал допытываться Панфил.

– Да никого теперя уж нет, и пожительство продано. Баба его тут жить не стала. Полгода не прошло после смерти мужа, взамуж ушла в Килачёву. Бабы вить известно, подавай ей мужа здорового и без изъяна. А Абунтей сколь лет хворый был. Она, может, и дожидалась его смерти, чтоб за другого идти.

– А случайно не знаешь, Абунтий у красных служил, когда Колчак в ваших краях был? – осторожно поинтересовался Панфил.

– У красных, у белых, у зелёных, – почему-то взъерепенился мужик, – кто теперя скажет, кто у кого служил? Столь лет прошло – человек умер, к чему это всё поднимать? Мир праху его, и всё! Ничё я не знаю. А ты хто такой, штоб следство наводить? Сродственник али хто? Если сродственник, надо было раньше приехать, пока человек живой был…

О своих поездках и о том, что он узнал, отец никому, даже матери, не рассказывал.

Осенью смолокуренный завод перевыполнил план выгонки смолы и дёгтя. На отчётном собрании, когда отмечали лучших рабочих, среди сборщиков берёзового корья выделили нашу Любу и Юдину Таню: выдали девчонкам по готовому платью. Премировали и отца – хлопчатобумажным костюмом.

«Ты, мать, да и вы, ребята, – дома как-нибудь без меня управляйтесь, – который уж раз говорил нам отец. – Мне теперь на заводе нужно свои смены полностью отрабатывать да ещё успевать смолу-дёготь в город отвозить. Может, тогда хоть от северных-то лесозаготовок спасёмся…

Люба, а ты больше старайся, чтобы не отправили в Богословский завод либо в Надеждинск![108] Там-то, на чужбине да в бараке, на севере холодном, и мужики волками воют».

Покупателей смолы и дёгтя с наступлением зимы в Калиновку приезжало всё меньше, но в Ирбите продукция смолокуренного завода пользовалась постоянным спросом.

Отец время от времени возил бочки со смолой и дёгтем для продажи в город. В одной из поездок он познакомился с интересным попутчиком.

До Ирбита дорога длинная, и, желая скоротать время, Панфил стал задавать своему пассажиру вопросы и в ходе беседы выяснилось, что тот был участником боёв с колчаковскими карателями.

– В этих местах отряд Тукманова лютовал. Где-то в конце лета дело было. Всех сочувствующих Красной Армии шомполами забивали, расстреливали или вешали, а на их избы и подворья «красного петуха»[109] пускали… На площади виселицы стояли. Не по одному дню трупы на верёвках раскачивались… А жарища-то была!

Послали нас, значит, этих головорезов разбить или в плен взять, короче говоря, обезвредить. Попал я в отряд особого назначения. А чё там особого?.. У нас и ружья-то не у всех были. И все мы – простые солдатишки, деревенщина. Ну я-то хоть действительную отслужил и воевать довелось, а которые молодые, так пороху и не нюхивали.

Ладно, что командиром у нас был Матвеев – заводской, из-под Екатеринбурга откуда-то, человек бывалый и много повидавший. Ну, решили, не силой, так хитростью брать. Да вить Тукманов тоже не дурак, всё же кадровый офицер царской армии! Кроме того, и оружие у них не чета нашему – пулемёт даже был.

Выслеживали мы их долго. И выследили ведь! Да и что говорить, повезло нам… Тукмановцы винный склад как раз грабанули. Хоть и шибко строгий и лютый у них командир, но дисциплину удержать не смог. Так что пальба с их стороны спьяну-то не больно прицельная была!

Захватили мы офицеришку с несколькими бандитами, но всё же нескольким сволочам удалось бежать. Место для боя не способное: склады, подвалы… Чёрт ногу сломает, и темно уже стало, когда мы бандитов-то прищучили. Человек семь их скрылось. Прочесали мы все соседние дома, ещё четверых нашли – одного в руку раненного, остальные как сквозь землю провалились. Пленных мы чекистам сдали, а сами дальше пошли.

Уж шибко много зла Тукманов со своим отрядом сотворил: до самого Ирбита, во всех попутных деревнях красных порол, вешал да расстреливал.

Из пленных бандитов один мне знакомый был, из деревни Нижней. Уж такая гадюка, я бы его своими руками придушил! Да нельзя, пленный ведь… Моё дело – взять, а там военно-полевой суд разберётся! Не видал я его потом нигде больше, бандюгу этого…

– А кто ж он таков был? – перебил мужика отец, торопясь узнать подробности. Телега уже давно грохотала по ирбитской мостовой, и Панфил боялся, что пассажир в любой момент может уйти.

– Тебе-то на что это, мил-человек? Думаешь, небывальщину я тебе понёс? Ни капельки. Всё – чистая правда!

– Да ты не обижайся, я ведь не из-за недоверия, – примирительно сказал отец. – Я почему интересуюсь-то: а может, ты герой? Может, про тебя в газету писать надо, а тех белогвардейцев, удрали которые, найти, разоблачить да судить!

– Тоже, героя нашёл, – хмыкнул мужик, – таких, как я, много было! Ох и полегло тогда нашего полуголодного да почти безоружного, «геройского» брата! Ведь чуть ли не голыми руками воевали, но одолели-таки! Тебе, мил-человек, с самим товарищем Матвеевым поговорить бы. Он ведь долго ещё здесь, в укоме[110], работал – мы с ним после гражданской-то не одинова встречались… Тогда тут вот, – собеседник показал рукой, – на углу Торговой и Александровской, в Казанцевских складах штаб белогвардейцев был. И пулемёт вон в том окне стоял… не воспользовались они им по пьянке, а не то мы бы с тобой, может, и разговоры сейчас не разводили…

Сказывали, что у хозяев соседнего дома портки и рубахи пропали. Потом в нужнике одёжу военную разглядели… Троим бандюгам бежать удалось. Кому – про то не ведаю.

А вот Костарева Яшку из Нижней деревни я хорошо знал. Семью его после, уже в конце двадцатых, раскулачили и сослали, а сам Яшка больше в деревне не показывался. Может, ещё тогда, в девятнадцатом, расстреляли его…

На прощанье мужик протянул отцу руку:

– Звать меня Буньков Михаил Иванович, а живу я в Кекуре, от въезда с тракта – третий дом налево. Если надо, так легко найти! Ну, бывай здоров!

«Вот это новость… это всем новостям новость!» – думал отец, возвращаясь в Калиновку.

Потом уже, будучи в Харловой, зашёл к знакомому – Петру Кочурину. Тот тоже был участником боёв девятнадцатого года. Немало удивившись осведомлённости отца о давних событиях, он подтвердил, что был такой в укоме чекист Матвеев, который захватил карательный отряд Тукманова, чинивший зверства в Крутихе да и в других деревнях.

Отец не случайно до поры до времени молчал: деревенские мужики очень уж неохотно вспоминали девятнадцатый год. Большинство из них не хотело воевать ни за кого – ни за белых, ни за красных. Вот и прятались призывники по лесам да колкам: «И без меня, небось, обойдутся… Жнитво – вот скоро, а тут – с ружом бегай!»

После Покрова в Калиновку приехало начальство.

– Пошто приехали? – недоумевали мужики, рассаживаясь на лавках в «народной избе».

– Пока нет снега – а его, может, ещё долго не будет, – с вашей Калиновки надо отправить на лесозаготовки в Лопаткову двадцать пять человек пешими лес рубить, – огорошил хуторян председатель сельсовета. – Называйте кандидатуры!

Каин, как всегда, не мог усидеть, первый вскочил и зачастил:

– Панфила Сосновского с сыновьями втроём, Евареста Кузнецова с сыновьями втроём, Максима Сосновских – тоже втроём с сыновьями!

– Погоди ты, Овчинников, не егози лишка, – прервал Каина председатель, – Сосновского и Кузнецова ввиду пожилого их возраста и как передовиков смолокуренного производства оставим при заводе! Отправлять на лесозаготовки будем молодёжь!

Попросил слова отец.

– Вот мы гоним смолу, дёготь и бочки под них сами делаем… План перевыполнили, даже награды получили за это. Ну а теперь-то, если народ отправят из хутора на всю зиму, дак кто же сырьё для завода добывать станет?

– Ничего не поделаешь, товарищ Сосновский, есть приказ из района: искать резервы на местах. Народу у вас много, больше, чем в иных деревнях. Пусть женщины займутся этим делом, да и стариков привлечь можно – пусть все работают. Но завод останавливать – ни-ни!

– А почему же каждую зиму из моей семьи, например, на лесозаготовки посылают? Свет клином на мне сошёлся, чё ли?

– Позволь, Панфил Иванович: у тебя второй сын уже совершеннолетний, а ещё и не бывал на лесозаготовках! Пусть съездит, до Лопатковой тут близко. Имей в виду: ещё много будет разнарядок; с лошадьми лесорубов посылать станем и в Надеждинск, и в Тагил, и в Богословск. Везде надо индустрию подымать! И не только нынче – каждую зиму народ посылать будут.

На этот раз на лесозаготовки отправили и парней, и зрелых мужиков, и молодых девчат. Из Калиновки тронулся целый лошадиный обоз.

У нас в доме – плач да причитания: на лесозаготовки уехала наша Люба, а с ней – Юдина Таня, которой только-только исполнилось восемнадцать. С хутора Беднота поехали две таких же молодюсеньких девчонки – Феня Старикова и Паня Гребнева.

Опять приезжали из сельсовета, снова было собрание. Теперь уже никто не отмалчивался. Один кричал:

– Да чё же вы, начисто нас разорить хочете, что гоните на всю зиму в заводы?! Ведь мы, сами знаете, только зимой и удобряем землю. Как болота застынут, трунду долбим да на поля возим. Если мы по всей зиме рук к земле не приложим, так у нас и расти ничё не будет!

– А хлеб – сдай государству! И мясо, и яйца, и шерсть – тоже сдай, – выкрикнул ещё один, – а хлеб-то какой нам остаётся – охвостье одно! А едим-то мы чё? Половина лебеды в хлебе! Как же мы должны жить да робить с весны до зимы?! – шумело собрание.

Конечно, на эти вопросы председатель сельсовета ответить не мог. Да и кто он – исполнитель приказов сверху – должность у него такая.

Несмотря на всеобщее недовольство, людей отправили на лесозаготовки. В Калиновке стало тихо и пусто, словно во время войны.

Смолокуренный завод работал, пока оставался запас берёзового корья и выкорчеванных пней. Но вот сырье кончилось, дрова для смолокуренных печей – тоже, а заготовлять-то некому: в домах одни бабы да дряхлые старики – много ли они сделают? А тут ещё сильные морозы ударили… На заводе с трудом топили одну печь, а потом и её перестали. Завод остановился.

Стали приходить письма с лесозаготовок. Оказывается, калиновцев разослали чуть ли не по всему Уралу.

Пришло письмо и от Любы. Она писала, что они, четыре девчонки, находятся в посёлке Новая Ляля. Рубят и возят лес, живут в бараке. С питанием очень плохо, а корму лошадям и вовсе нет. Выгребают из-под снега кочки с сухой травой, вырубают их топорами, а потом размораживают. А нормы непомерные, если не выполнишь – дают полфунта чёрного хлеба да несколько мёрзлых картофелин.

После такого письма мы с мамой долго ревели, а отец тяжело вздыхал, думая о несправедливой и нелёгкой крестьянской доле.

Иной раз к нам заходил Еварест Кузнецов – посидеть, погрустить да на жизнь пожаловаться.

Говорил он больше о своих сыновьях. Они оба у него были на лесозаготовках, да только братьев сельсовет послал порознь: Фёдора – на станцию Лопатково, а младшего, Якова, – аж под Тагил. Еварест и беспокоился – как там Яшунька?

За чаем Кузнецов говорил отцу: «Я намедни намекнул Каину Овчинникову – мол, чем других-то всё время на лесозаготовки назначать, сам бы хоть разок съездил!» Озлился Каин: «А хто, – говорит, – руководить-то будет?!»

И чё делать, кум? Бросать уж всё, чё ли, да уезжать куда-нибудь? Замучают теперь нас лесозаготовками, и робят наших замучат!»

Этим же вечером к нам заглянула Авдотья Касьяновна. Вошла, перекрестилась на иконы, поздоровалась и вполголоса заговорила:

– Дядя Панфил, я к вам – наскоре[111].

Слышала я, как деверь мой Афонька говорил, что Каин Овчинников списки подал в район на вас, Евареста и Максима. Под раскулачивание подводит. Написал, што и машины имели, и работников держали… Матвея Долматова припутал – будто он у вас задарма робил.

Что все вы трое, – Авдотья замялась, вспоминая мудрёное слово, – сапожники… нет, кажись, чё-то другое… никак и не упомню словечки эти ихние…

– Саботажники, наверно, – догадался отец.

– Вот-вот, оне! Это самое словцо и есть! Ну, и ещё всяку ахинею[112] несли… Я, как услышала, что Афонька с моим-то мужиком насчёт списка этого толкуют, так из-за печи выглянула и говорю: – Мол, нашли тоже кулаков! Панфил да Максим из самой что ни на есть бедности тянулись, и на хуторе про это каждый знает… Тут мой-то как попёр на меня – чуть не избуткал![113] Не твоего, кричит, глупого ума дело! Ты вон за робятами лучше следи, а то оне у тебя всё бегают грязные да сопливые!

Теперь мой-то с Афонькой в сельсовет ушли, а в сенях, я слыхала, говорили промеж собой, что к нам в Калиновку начальство из району вот-вот приедет… Я и побежала вас предупредить… Только вы уж меня не выдавайте, дядя Панфил!

– Спасибо, Авдотья, что предостерегла! Не беспокойся – ни одна душа об этом не узнает.

Отец предупредил о скором приезде районного начальства Евареста и Максимову жену Афанасию: сам-то Максим в это время в городе был, а когда он вернулся, то ночью на две подводы уложил пожитки, сверху усадил детей, привязал к задку телеги корову и уехал из хутора навсегда.

Через день в Калиновку на двух подводах приехали районное начальство и сельсоветчики. Все жители от мала до велика сошлись на общее собрание.

«Ох, чё будет-то, чё ещё власть выдумает?» – шептались люди, испуганно переглядываясь.

Раньше народу в Калиновке было столько, что «народная изба» никак не могла вместить всех. Теперь же, когда людей из-за лесозаготовок стало меньше, изба казалась просторной, даже лавки не все были заняты. К столу президиума пробрался Каин, отчего-то сиявший, ни дать ни взять новенький пятак.

Открыл собрание председатель райисполкома.

– Повестка дня такова, товарищи! Первое – ознакомить всех и принять устав сельхозартели. Второе – о ликвидации в Калиновке кулачества и приём кандидатов в ВКП(б)[114].

Товарищи! Началась организация укрупнённой сельхозартели имени Калинина, в которую должны войти деревни Пахомова, Стихина, хутора: Калиновка, Беднота и Хлебороб. Всем жителям предписывается добровольно войти в артель, а значит, сдать тягловую силу, то есть лошадей, и весь инвентарь: телеги, плуги, бороны. Из живности – по одной корове, свинье, по две овцы, а также домашнюю птицу.

Земля обобществляется, за исключением приусадебных участков. Хлеб и все продукты в конце года будут делиться между членами артели по трудодням. Для лучшей обработки земли члены артели сообща, на артельные деньги, смогут покупать сельскохозяйственные машины. Это ведь не по силам отдельному домохозяину? Правильно я говорю? – Оратор замолчал и как через прицел пулемёта посмотрел на присутствующих. – А для членов артели государством будет открыт кредит на приобретение машин!

Председатель райисполкома говорил долго. Потом ему задавали вопросы. Каин встрял первым:

– А кто в артельное правленье-то войдёт?

– Это решат сами члены артели – кого они изберут на общем собрании!

Каин осёкся, сел на место. Собрание зашумело. Послышались голоса:

– И правильно! Мы ишо посмотрим, кого выбрать в правленье! Надо ведь людей хозяйственных, а не таких, у кого изба без крыши стоит!

Каин смекнул, в чей огород камень, помрачнел, даже рожа пятнами пошла, однако смолчал.

Тут протиснулся поближе к столу дедко Ерений:

– А скажи, товарищ хороший, как с налогами-то будет? Какие мы налоги платить станем и сколько?

– За дома и постройки, понятно, члены артели должны платить страховку. А кроме того – налог с приусадебного участка.

Будете сдавать государству молоко; можно и масло – для этого вам книжки-обязательства выдадут. Думаю, вам и самим это выгодно: продавать излишки молока, особенно в летнюю жару. В Стихиной организуем маслозавод, а приёмные пункты будут в каждой деревне и хуторе.

– Ну а теперь перейдём к вопросу о раскулачивании, – продолжал председатель. – К нам в райисполком поступили сведения, что в вашем хуторе проживают люди, которые в недавнем прошлом эксплуатировали чужой наёмный труд, имели машины. Таких в Калиновке было три хозяина, но сейчас оказалось, что один из них, Сосновских Максим Прокопьевич, своё хозяйство уже распродал, дом переписал на сына и уехал из хутора.

Перейдём к обсуждению двух оставшихся, – выступающий плеснул из графина в стакан воды, промочил пересохшее от долгих речей горло и продолжил: – Сосновский Панфил Иванович имел машины, эксплуатировал чужой труд. Кузнецов Еварест Иванович – то же самое – и машины имел, и не брезговал трудовой народ на работу нанимать… Давайте, товарищи, обсудим каждого в отдельности!

Каин опять вскочил первым, как ужаленный:

– И обсуждать тут нечего! У Панфила всё лето пилил тёс Долматов Матвей. И Стихин Яков у него работал! Да и мой Василий на него борноволоком вон сколь проробил! Словом, как ни обсуждай, кулак он и есть кулак, саботажник, Панфил Сосновский!

– Дайте мне слово! Я сам хочу рассказать! – поднялся с места отец. Собрание стихло.

– Овчинников тут в кулаки меня записал… Но ведь и кроме него есть люди, которые знают чё к чему! Тут разобраться надо. Нас с Еварестом Кузнецовым знают и в хуторе, и в Харловском сельсовете. Вот кто я такой? Да я хуже всякого батрака был при царизме! До 1914‑го тогда по квартирам скитался, даже избушки своей не было. А тут война, призвали в армию. Не меня одного, конечно. После революции у белых не служил – не как иные-прочие… Чужой труд я никакой не эксплуатировал, а, наоборот, сам что ни год к кому-нибудь да нанимался. Только и стал жить получше, что с 1925 года, как на хутор переехал. Потому что робил день и ночь, через силу и здоровье старался и сыновей своих на работе мучил.

Это верно, что Матвей Долматов тёс пилил, помогал мне. Я заплатил ему – только не за всё лето, а за десять дней. Тёсом тем я нисколько и попользоваться не успел: куда-то увезли его зимой, по приказу Каина Овчинникова – вот который здесь на собранье сидит и только что меня кулаком да саботажником честил! И завозню мою увезли и половину скотины в коммуне нарушили! Так что я давно уж – раскулаченный…

А чё до работников, дак как можно восьмилетнего парнишку-борноволока, который проездил от силы день-два, наёмным работником считать?

Вот скажи-ка, Овчинников, Ваське твоему сколь лет в двадцать седьмом году было, когда ты его ко мне борноволоком пристроил? Правильно, девятый шёл! Заплатил я Ваське, то есть тебе, как отцу? Заплатил и одежонку каку-никаку парнишке справил!

Дак зачем зря на меня наговаривать да властям подмётные бумаги писать? А мои робята, пока малы были, по всем вёснам борноволоками робили! Чё я – и детей родных эксплуатировал, чё ли?!

Насчёт машины скажу прямо: да, покупали мы на паях конную молотилку, последние гроши наскребли. Теперь эту молотилку всяк кому не лень гоняет, и каждый в Калиновке об этом знает!

Ну, плуг двухлемешный, бороны, телеги, сани – это я добровольно в артель сдам. На што мне они без лошадей-то?

А больше у меня ничего нет. Обыскивали меня ещё в 1929 году, и не один раз. Ну и теперь – идите, ищите! Остался у меня один дом. Если у вас на это право есть – дом отобрать, что ж, отбирайте! Да только я не такой, что вот сейчас выйду да домой пойду, чтоб в нём напоследок слёзы лить! Я уж тогда дальше пойду-поеду – вплоть до наркома[115]. И найду правду!

Собрание сдержанно зашумело. Перед тем как обсуждать третий вопрос, председатель райисполкома коротко сказал:

– Ну, насчёт Панфила Сосновского и Евареста Кузнецова будет всё выяснено, и дополнительные справки мы наведём! Но это потом. А сейчас на обсуждение – две кандидатуры в партию. К нам поступило два заявления. Двое ваших хуторян просят принять их кандидатами в ряды нашей партии – ВКП(б). Это Чернов Андрей Емельянович и Овчинников Каин Кирович.

Товарищи, всем вам они хорошо знакомы; оба – из беднейших крестьян. У кого какие будут суждения? Мы обязаны знать про этих товарищей всё – и хорошее, и плохое. Здесь, на собрании, вы должны подробно охарактеризовать их! Кто выступит первый?

Отец поднялся.

– Дозвольте мне ещё одно слово! Ну, про Чернова я ничего плохого не скажу. Он-то ещё молодой и в девятнадцатом году, видать, под стол пешком ходил, а не служил у Колчака в карателях, как вот некоторые!

Собрание снова зашумело. Каина Овчинникова при последних словах отца как током дёрнуло! Много лет он боялся разоблачения, потому и лез всегда из кожи, всё перед начальством выслуживался…

– Что ж, пусть товарищ Овчинников подробно расскажет, чем он занимался летом 1919 года, – сказал председатель.

Каин встал. Руки его заметно дрожали.

– Да я теперь-то и не упомню! Пахал… Сеял… У кулаков, должно быть, а у кого – забылось уж… Вот, вспомнил: батрачил я в Харловой да ещё хлеб молотил у Кочурина Михаила…

– Дак это зимой было! – вмешался дедко Ерений. – В тот год, я помню, летом нихто не молотил, потому как Колчак проходил. Все боялись, что хлеб отберут. И даже скирды в полях ложили, чтоб не сожгли их вместе с избами, да и с нами со всеми заодно!

– Значит, забыл ты, чем в то лето занимался? – наседал на Каина отец. – Хочешь, я тебе напомню? При всех напоминаю: ты пошёл служить в карательный отряд колчаковского офицера Тукманова. На чё ты польстился – не знаю. Может, на суконный английский френч с погонами, на галифе да сапоги? И недорого же ты со всеми своими потрохами карателям продался… Когда ты в деревне из завозни пленных выводил – тебя ведь узнали! Пьянковский мужик Абунтий тебя узнал, земляком назвал, а ты его – прикладом по голове! Потом и вовсе забить его хотел шомполами, да не добил – живой остался Абунтий…

– Враньё всё это, наговоры! – попытался отпереться Каин.

– Чё было, то и рассказываю. А надо – и свидетелей представлю! – отмахнулся от него отец. – Свидетели-то живы ещё! И они тебе живо напомнят, сколько народу вы с Яшкой Костаревым, дружком твоим из деревни Нижней, погубили. Аж до самого Ирбита с карателями добрались… И хорошо, что дали-таки вам как следует! Комиссар Матвеев надавал вам по шапке да и по другим каким местам… А в его отряде особого назначения был такой – Буньков Михаил Иванович. Он и посейчас живёт тут недалеко, в деревне Кекур. Не хочешь ли к нему в гости заглянуть, Каин?!

Вот отряд Матвеева вас и расчихвостил 28 августа в Ирбите, на Казанцевских складах. Напились вы тогда на даровщину и маху дали, хоть и вооружены до зубов были, даже пулемёт в окне стоял… Но получилось, что вас, душегубов, почти безоружные матвеевские ребята захватили! И самого Тукманова, и Костарева, и много ещё кого.

А ты вот ухитрился – убёг с двумя такими же прыткими… Френч свой с погонами и галифе заодно в нужник бросил, фуражку с кокардой на крышу сарая зашвырнул. Нашли, нашли потом твою фуражку, Каин! И френч, и галифе из нужника вытащили. Галифе-то ты зазря туда бросил… Подумаешь, отстирал бы потом, и сносу б не было английскому-то сукну! А так тебе пришлось драпать в чужих, ворованных штанах!

По «народной избе» будто ураган прокатился! Поднялся смех, шум, многие стали выкрикивать про свои обиды, припоминать Каиновы грехи – и прошлые, и нынешние. Даже немногословный Фёдор Шнюков и тот выкрикнул:

– Слыхал я, мужики, што Каин-от у белых служил! И может, он, сволота белогвардейская, и моего брательника Ванюшку расстрелял! И восемнадцати годков парню не было!

«И я слыхал! И я!» – раздалось отовсюду. Поднялся невообразимый шум, и сколько председатель ни требовал угомониться и стихнуть, голоса его никто и не слышал.

Каин съёжился, глядя по сторонам затравленным зверем, как бы ища сочувствия. Но его не жалел никто.

Добившись наконец тишины, председатель райисполкома рубанул рукой:

– Всё, что мы здесь услышали и узнали, – круто меняет дело! Следственные органы, конечно, займутся и проверят, что в этой давнишней истории правда, а что нет… Ты, Овчинников, дашь расписку о невыезде! Ну а ты, Сосновский, чего ж раньше-то молчал, коли так подробно всё знал?

– А што я, доносчик какой? Думал – не моё дело, и без меня кому надо разберутся. Но невмочь стало, когда этот… меня в кулаки-то записал, вот и высказал!

Долго ещё шумел народ. Расходились с собрания уже перед утром. Каин ушёл домой незаметно. Он носа на улицу не показывал, пока не приехала из района милиция и не увезла его.

После этого Каинова бабёшка, встретив отца на улице, въедливо спросила:

– Ну чё, Панфил, радуешься поди, что съел ты моего мужика?!

– Чё знал, то и сказал по совести! А такого дерьма, как Каин твой, я не ем! – отрезал отец, проходя мимо.