– Маньша, завтре едем в город! – торжественно объявил мне отец.

– Ура! – от радости я запрыгала и захлопала в ладоши. – А что мы там будем делать?

– Я смолу повезу, а ты тоже без работы не останешься – будешь мне полевские[104] ворота отворять, – усмехнулся отец, погладив натруженной заскорузлой рукой меня по голове.

Выехали мы очень рано, чтобы успеть проехать большую часть пути до наступления дневной жары. Воронушка с трудом тащила, напрягая все свои лошадиные силы, телегу с огромной бочкой смолы.

Ранним утром ещё свежо и прохладно. Над Осиновкой клубится густой седоватый туман. Я счастлива – ведь я еду в город впервые.

Проехали две деревни – Пахомову и Стихину. Я каждый раз спрыгиваю с телеги и бегу открывать полевские ворота.

– Проезжай! – звонко кричу я отцу.

В деревнях топятся печи, разносится запах пекущегося хлеба. Во дворах лают собаки, хозяйки доят коров, пахнет дымом, навозом и парным молоком.

В этих деревнях я уже бывала, а вот что дальше?

Тянутся за горизонт бескрайние поля поспевающей ржи, а просёлочная дорога вьётся узким коридором, обрамлённая стенами высоких хлебов.

Взор отца посветлел. Он любуется поспевающей рожью и говорит тихо, вполголоса, для себя: «Хороши нынче хлеба у Стихинят. Намолотные, – и, протянув руку, срывает колос, разминает его в мозолистых ладонях. – При такой-то погоде недельки через полторы жать начинать можно будет».

Телегу трясло на ухабах, и когда колесо попадало в нырок, в смоляной бочке ухало и булькало.

Постепенно поля ржи сменили елани с перелесками. Веяло ароматом свежего сена от скошенных лугов. Я тряслась в передке телеги и смотрела-смотрела во все глаза. Мне стало казаться, что едем мы уже очень долго и город где-то совсем близко.

– Тятя, а город ещё далеко? – не вытерпев, спросила я.

– Далеко, Манечка, – ответил отец.

– А пошто мы едем, едем и всё ещё далеко? Да и лес, и трава, и поля – всё такое же, как у нас?

– А какое же оно должно быть, по-твоему? – рассмеялся отец. – Мы ещё всего пятнадцать вёрст от дома отъехали. А лес и трава везде одинаковы, хоть за сто, хоть за двести вёрст поезжай. Чтобы увидеть что-то другое, большие реки, например, или горы, надо ехать очень далеко по железной дороге. В Ирбит вот приедем – Ницу тебе покажу, она не то что наш Сайгун – намного больше. А тебе если надоело ехать – спрыгни с телеги да пешком подбеги, цветочков порви. Вот за тем лугом Устинов лог будет, а за ним, недалеко, деревня Устинята, ворота отворять будешь, а тут уж и до Куликов рукой подать. Воронушку поить будем и сами попьём. В Куликовском хуторе вода хорошая, лошади её хорошо пьют.

Солнце поднялось высоко. Стало припекать. Воронушка нервно отгоняла оводов хвостом. В траве неумолчно трещали кузнечики, в пропитанном жаром воздухе наматывали круги любопытные стрекозы.

В стороне от дороги, среди полей и черёмуховых колков показались с десяток домишек. «Вот и до Устиновского хутора добрались, – показал на избушки отец, – люди здесь построились лет двадцать тому назад, переехав из какого-то большого села, может, из Камыша или Зверевой».

Воронушка жалобно заржала, кося коричневыми влажными глазами в сторону деревни. «Пить хочешь? – участливо спросил отец у лошади. – И то верно, такая жарина! Да ведь ты не очень любишь тут воду… Ну ладно, уважу тебя, поехали».

Я распахнула полевские ворота, и мы заехали в деревню.

В деревне – ни души. Ребятишек и тех не видно. Даже собаки сомлели от жары и сидели в тени с высунутыми языками. Мы остановились у колодца, и отец набрал полное ведро колодезной воды. Лошадь выпила полведра и больше не стала. «Ну вот, а я чё говорил! Не пьёшь больше? Тогда поедем до Куликов, там и напьёшься, и отдохнёшь».

Пять вёрст по такой жаре – час езды с возом. Но вот наконец и Куликовский хутор.

Два одинаковых дома с окнами на юг разместились у самого тракта. Остальные домишки хутора стоят вразброс, построенные кому как любо, скрываясь в тени старых тополей и черёмух.

Хотя место было привольное и подходящее для жилья, Куликовский хутор не застраивался и не расширялся.

Вблизи от дороги виднелся колодец с высоким жаравцом – высоко-высоко на шесте болталась деревянная бадья.

Мы остановились. Из окна крайнего дома высунулась старуха и с интересом уставилась на нас, для лучшего обозрения поднеся ладонь ко лбу.

Боясь быть нетактичным, отец первый заговорил со старухой:

– Здорово, баушка! Лошадку попоить у вас можно? – и он указал на колодец.

– Пои, пои, добрый человек, воды не жалко! У бога на всех хватит. – Старуха оперлась костлявыми руками о подоконник и спросила с любопытством: – А чё у те в бочке-то?

– Смола, баушка! Смолу в город везу.

Мы напоили Воронушку и набрали воды с собой.

– Спасибо, баушка!

– Да и не за чё! Другим разком пожал-те к нашему колодцу!

Вот так же, наверное, в жаркий летний день мой прапрадед Пётр Елпанов, будучи красивым, статным добрым молодцем, поил у этого колодца своего доброго коня Буяна и точно так же глядела в окно дряхлая старуха, стараясь узнать, что везёт проезжающий и кто он таков.

У этого колодца и встретил он свою первую и последнюю любовь – коварную красавицу Соломию, которую видел всего несколько раз, но запомнил на всю жизнь…

За хутором, в сыроватой низменной логотинке[105] остановились отдохнуть, телегу поставили в тени раскидистой черёмухи. Отец выпряг Воронушку, спутал и пустил пастись на сочную отаву. Сами мы уселись на землю и стали обедать. Хлеб, крутые яйца, свежие зелёные огурцы и вкуснейшая вода в бочонке. После обеда отец задремал под телегой, накрывшись от мух и оводов холщовым озямом[106] и надвинув на глаза фуражку, а я пошла побродить по лесу и посмотреть, нет ли где поблизости каких ягод.

Черёмуха только начинала буреть и была терпкая и невкусная. Земляника уже отходила.

Самый жар мы переждали и дальше поехали также неспешно, шагом. Добела раскалённый зноем диск солнца уже сильно клонился к закату, когда мы подъехали к Ерзовской горе: «Маньша, вон город видно!» – чтобы хоть как-то ободрить меня, сказал отец.

Мне уже надоело трястись в телеге, всё время на этом ужасном солнцепёке.

По тракту нескончаемым потоком шли и ехали люди. В душном воздухе не успевала оседать пыль. Травы возле самой дороги до того пропылились и поблекли, что казались неживыми.

На Ерзовской горе чахлый, как будто искусственный лесок сменила унылая однообразная равнина с разбросанными то тут, то там деревеньками. Городские белокаменные колокольни и купола церквей едва-едва различались в дрожащем, как студень, мареве. Где-то очень далеко, на краю горизонта, город маячил, как мираж, и едва угадывался.

От дорожной пыли першило горло и невозможно было дышать. По ту и по другую сторону тракта, насколько хватает глаз, тянулись луга, картофельные поля перемежались с хлебными.

Ближе к городу пошли хмельники.

– А это чё, тятя? – я не поверила своим глазам.

– Это растёт хмель.

– А нашто его так много?

– В городе завод пивоваренный есть. Вот им очень много хмеля надо, вот и сеют.

Едем… Едем… А города всё нет и нет. Мне надоели и пропылённые насквозь поля и хмельники. Я начинаю разглядывать попутчиков и встречных проезжающих. Вот обогнала нас, подняв облако пыли, почтовая коляска, запряжённая в пару вороных коней с бубенцами. Добрые лошади взмокли от пота. Усатый, дочерна загорелый и пропылённый почтальон в форменной фуражке с кокардой трясётся в задке коляски, сидя на мешках с почтой.

Впереди нас – кучер на козлах правит лошадьми. Чуть далее маячит мужик с большим возом. Из-за мешков виднеется только его выгоревшая на солнце засаленная фуражка. Мужик беспрестанно курит самосад, и табачная вонь доносится до нас.

Нас обгоняют многие, но мы не спешим. Воронушка и так устала.

Жар начинает спадать. Дорога становится всё оживлённее. Вот поравнялась с нами подвода. Заплаканная молодая женщина правит лошадью. Правый глаз её затёк в фиолетовом кровоподтёке. Белая кофточка порвана на груди и схвачена булавкой. В задке телеги мертвецки пьяный мужик пытается подняться, но усилия его тщетны. Он матерится, истошно орёт, раззявив слюнявый рот, и с размаху бьёт кулаком по дну телеги. Да ещё норовит пнуть сапогом женщину, но она сидит на самом краю телеги, вне досягаемости пьяницы, и он злится и скребёт доски подковкой каблука.

На пределе слышимости по дороге разносится нестройное пьяное пение, которое становится всё громче и громче по мере нашего продвижения к городу. Наконец, мы поравнялись с повозкой, под завязку набитой горланящими растрёпанными бабами: «За лесом солнце просияло, там чёрный ворон прокричал…» Слезливые, с надрывом голоса, постепенно затухая, ещё долго раздавались вдали: «Быть может, там злодейка-пуля прострелит сердце у меня…»

Дальше на обочине дороги стоит скособоченная подвода. Должно быть, авария. У телеги порвался тяж[107] и слетело колесо, хилый мужичонка пытается устранить неполадки, но у него ничего не получается, дородная баба, помогая ему, бранится на чём свет, размахивая огромным грязным кулаком перед самым носом мужика: «Нажрался, как свинья, гад ползучий! Ох уж устрою я тебе! Ох уж и устрою! Дай бог до дому добраться, да я тебя неделю кормить не буду, дерьмо ты этакое!»

Отцу, видимо, стало жаль этого забитого женой бедолагу, он остановил лошадь и помог приладить колесо к оси. Мужик долго, со слезливыми нотками в голосе благодарил отца. Даже баба перестала ругаться, а отец, вытирая листом лопуха руки, сказал: «Не стоит благодарности. В дороге всякое бывает».

Солнце уже закатилось, но было ещё довольно светло, когда мы подъехали к заставе. За линией железной дороги начинался город. Вдали виднелся дым из труб пивоваренного завода, а чуть поодаль проблёскивали огоньки деревни Подкорытовой.

Закрыли шлагбаум – пришлось остановиться. «Сейчас пойдёт паровоз!» – предупредил меня отец.

Я была поражена мощью и размерами проносившегося передо мной состава. Открыв рот, я долго всматривалась в уходящий вдаль, гремящий на стыках рельс поезд.

Ирбит был огромен! Казалось, что ни конца ни края не будет пыльным и душным улицам и переулкам. Везде сновал народ. Город мне не понравился. Я в нём задыхалась от пыли и зловония. Ирбит против нашего хутора казался настоящим свиным хлевом: воняло нечистотами, квашеной капустой и неприятными кухонными запахами.

«Неужели в городе всё ещё едят прошлогоднюю квашеную капусту? И почему такая вонь от кухонь? – недоумевала я. Ведь в деревне, когда пекут хлеб или жарят мясо в печах, аромат на всю улицу, а тут – с души воротит. Нет! Я бы ни за что не стала жить в городе!»

Лабиринтами улиц и переулков, среди деревянных хибар и каменных двух- и трёхэтажных домов мы наконец приехали на квартиру.

Нас встретил Георгий Фёдорович, открыл ворота, и мы въехали в узкий тесный дворик, сплошь засаженный невиданными цветами и деревьями. С южной стороны дома, защищённый от северных ветров, рос куст роз. Рядом ветвилась ирга. В огороде росли молодые яблони, а под ними стояли ульи.

К нам вышла сама хозяйка Афанасия Риасовна и пригласила нас в дом.

– А где у вас Димитрий? – спросил отец.

– А кто его знает, гуляет где-то! – отмахнувшись, ответил Георгий. – Теперь уж сам большой, как знает…

– Жениться ему надо! – заметил отец.

– Приводил какую-то паскуду… Пожили… Мы комнату им освободили, а она обокрала нас да смылась, – сказала Афанасия и недовольно поджала губы.

После жаркого дня в доме было душно. Мне постелили в прихожей на деревянном диванчике, и я легла. Отец долго ещё сидел с Георгием на крыльце и о чём-то потихоньку беседовал.

Перебирая в уме впечатления насыщенного событиями дня, я с трудом задремала, но отчаянный стук в ворота разбудил меня. Где-то за дощатой перегородкой заругалась хозяйка, будя мужа: «Иди отворяй! Пришло твоё ненаглядное золотце! Опять, наверно, пьяней вина».

Через некоторое время пьяные шаркающие шаги раздались сначала в сенях, а потом огромного роста детина ввалился в прихожую.

– Есть давай! – раздался хриплый прокуренный голос. – Зажги лампу, чёрт побери, ничего не вижу! – мужик тяжело опустился на диванчик, чуть не придавив мои ноги.

От ужаса я сжалась в комочек.

– Осторожно, тут спит ребёнок, – робко сказал дядя Георгий.

– Какой ещё к чёрту ребёнок? Откуда он взялся? – рявкнул Димитрий.

– Иди, Митя, в кухне поешь, – несмело предложил Георгий Фёдорович.

– А я тут хочу! И баста! Неси сюда! Да живо! Чего ты там копаешься? – громко, на всю квартиру, проревел детина.

Дядя принёс керосиновую лампу, потом хлеба, тарелку щей и ещё что-то. Сын наелся и, не раздеваясь, уснул за столом.

Я больше не сомкнула глаз, мне было страшно. Я ещё в своей жизни не видела такого, чтобы так сын помыкал отцом. «Неужели бы мои братья посмели напиться допьяна и прийти среди ночи домой и так приказывать? – рассуждала я. – Да наш-то отец не позволил бы в семье такого безобразия. Попробуй прикажи ему!»

Начинало светать. Проспав полтора часа, Димитрий встал и ушёл спать в свою комнату.

Рано утром отец поехал сдавать смолу и получать соль для сельпо. Я ходила за ним, как привязанная. Я не хотела оставаться в чужом доме ни часа, ни минуты со злым и противным пьяницей Димитрием.

– Дак вить я далеко поеду, в тупик. Долго тебе ждать придётся, – отговаривал меня отец.

– Ничё, я подожду хоть до вечера, – покорно ответила я, просительно посмотрев отцу в глаза.

На наше счастье, на смоляных складах народу было мало. Отец быстро сдал смолу, получил соль и засобирался домой.

– Тятя, купи хоть какую-нибудь м-а-а-аленькую книжечку, – жалобно протянула я, показывая ручонками размер книги.

– Вот ещё, буду я с возом по городу гонять да искать, где эти самые книги продают, – возразил отец. Покупка книги совсем не входила в его планы.

– Ты обещал мне Ницу показать. Можешь не показывать, а купи лучше книжку, – настаивала я на своём.

Пришлось отцу повернуть к лавке и купить за несколько медяков книгу. Название у неё было незамысловатое – «Лесенка». Больше на прилавке никаких детских книг не было. Но я и этим была довольна.

Мы поехали за Ницу на луга кормить лошадь, а заодно переждать жар. Река на меня большого впечатления не произвела, но, конечно, с Сайгуном не сравнить. Давно не было дождей, и она, видать, сильно обмелела.

Пока в поле кормили лошадь, я успела прочитать книжку. Картинки в книге были гораздо лучше, чем текст: «Стоит на дворе лесенка. На лесенке пять ступенек. Давайте считать, ребята! На верхнюю ступеньку вскочил петух, крыльями замахал и громко запел…» Единственное, что меня порадовало в этой книжке, это то, что на нижней ступеньке лесенки сидела моя тёзка – Маня, одетая в белое платьишко с синими пятнами, и пела: «Мы сидим на лесенке и поём мы песенки». Дочитав до конца книгу, мне стало скучно, я прилегла в телегу и уснула.

– Ну как, Маньша, город-то поглянулся? – спросил отец, когда мы выехали из Ирбита. – Согласилась бы жить там?

– Нет! Ни за что! В такой-то вони да грязи. У нас на хуторе – грибы и ягоды всякие, а воздух-то – дышишь – не надышишься…