Круглую дату в жизни жены Вика решил отметить с помпой. И обязательно дома — в Питере. Предполагались посещение ресторана с преподнесением бриллиантовых серег, прогулка по Неве и даже полет на воздушном шаре над акваторией Финского залива.

Из Москвы выехали за день, надеясь отоспаться, но ночью накануне торжества Вику увезли в больницу с банальным аппендицитом.

Операция прошла штатно, но Вика был безутешен, ненавидя себя за то, что испортил праздник. Видимо, по этой причине у него поднялась температура, и возвращение в родной дом затянулось.

Весь праздничный день Вика звонил ей каждую минуту и дождался того, что Нонна отчихвостила мужа за назойливость и приставучесть.

— Дай хоть часок посидеть в тишине, а то я с ума сойду!

— Есть, Нонна Викентьевна! Только не слишком скучай, моя радость!

— Если перестанешь трезвонить, вызову на дом стриптизеров и наконец расслаблюсь!

— Бог в помощь, любимая! — рассмеялся Вика и чмокнул губами, посылая поцелуй. — Услышимся завтра.

— Пока.

На самом деле веселиться ей совершенно не хотелось, но Нонна все же решила выпить. Тем более что стол был накрыт и ломился от вкуснятины.

Шампанское показалось ей невкусным, заказанные загодя устрицы противно пахли водорослями, и даже именинный тортик не лез в горло.

Погрустить Нонна решила у любимого эркерного окна. Распахнув створку, она вдохнула летний питерский воздух и уже начала было думать о хорошем, как вдруг услышала внизу — окно на втором этаже было приоткрыто — какие-то звуки.

Это были очень странные звуки. Сначала похожие на умоляющие бормотания, потом на удары, короткие вскрики и снова удары.

Не веря в реальность того, что доносилось до ее слуха, Нонна решила: соседи, скорей всего, смотрят сериал про бандитов. Однако через какое-то время стало ясно, что характер доносившихся звуков не напоминает киношные.

Нонна чуть высунулась наружу и прислушалась. Питерские белые ночи давно закончились, поэтому в темноте она мало что смогла разглядеть.

Похоже, там действительно кого-то били. Она различила несколько мужских и один женский голос. Именно он звучал умоляюще.

Она уже повернулась, чтобы пойти за мобильным телефоном и позвонить в милицию, как вдруг услышала то, что буквально приморозило ее к полу.

Два выстрела. Не очень громких. Словно приглушенных.

После этого в квартире стали раздаваться звуки выдвигаемых ящиков, билось стекло, хлопали дверцы шкафов. В доме явно что-то искали.

И тут совершенно неожиданно Нонна услышала детский плач.

Точнее, младенческий крик.

Он раздался совсем близко, прямо под ней, и Нонна догадалась, что детская кроватка стоит у самого окна.

Перегнувшись, она почти увидела ее, как вдруг кто-то из тех, кто находился в квартире, сказал:

— Заткни ребенка, Холодный.

— Я не душегуб, мальца жизни лишать.

— Спалит всех своим криком!

— Тогда сам.

— Я чего сказал! — рявкнул тот, кто отдавал приказы.

Нонна похолодела. Были забыты сотовый телефон, вызов милиции и даже то, что ее могут обнаружить.

Свесившись так, что рука достала до карниза внизу, она наконец увидела и коляску, и того, кто подошел к ребенку, держа в руках толстое ватное одеяло.

Убивать младенца он все же не решился. Накинул одеяло на ребенка, и тот замолчал.

Потоптавшись, человек оглянулся, проверяя, видит или нет подельник, и ушел в глубину квартиры.

Наверное, будь Нонна трезвой как стеклышко, сообразила бы: то, что она собирается совершить, есть величайшая глупость на земле.

Но шампанское все же дало о себе знать.

Свои дальнейшие действия она уже не контролировала.

Найдя в ванной бельевую веревку, привязала ее к чугунной батарее — не подведи, старушка — и, выбросив наружу, стала спускаться. Как ни странно, мышцы слушались безукоризненно. Повиснув возле открытого окна, замерла, всматриваясь. В комнате не было ни души. Нонна встала на подоконник коленями и перекинула ноги внутрь. За несколько лет вынужденного, как она говорила, «пролежа» ей пришлось выучиться передвигаться и на четвереньках тоже. Сейчас этот навык пришелся кстати.

На карачках Нонна подобралась к кроватке и подняла одеяло. Младенец был еще жив, хотя уже начал задыхаться.

— Только не ори, только не ори, — повторяла она как заклинание, вынимая его из колыбели и засовывая под застегнутую на молнию спортивную «германку».

Ребенок то ли заснул, то ли сомлел от нехватки кислорода, но даже не пискнул, когда она прижала его к себе.

Надо было уходить. И тут в углу кроватки Нонна заметила бутылочку с молочной смесью. Мать собиралась кормить ребенка, но не успела.

— Потерпи, котенок, потерпи, — прошептала она в теплую лысую макушку младенца и, сунув бутылочку в карман, полезла обратно.

С младенцем Нонна поднималась гораздо медленнее. В любой миг в комнату могли вернуться люди, но почему-то страха она не испытывала. Только непонятный азарт, как будто соревнования собиралась выиграть. У кого?

Оказавшись в безопасности, Нонна втянула веревку и закрыла окно на щеколду. Опустившись на пол, вынула младенца и прижалась ухом к крошечному личику.

Ребенок сонно дышал, но это ничего не значило. Он мог в любую минуту проснуться и снова заорать. Например, от голода.

Добравшись на четвереньках до инвалидного кресла, Нонна забралась в него и, подхватив с пола ребенка, покатила в спальню.

Успела она вовремя. Почувствовав прохладу комнаты, малыш завозился и открыл беззубый рот, собираясь задать жару.

В ту же секунду Нонна сунула в разинутый рот бутылочку и выдохнула, увидев, как он жадно зачмокал.

— Вот и славно, котик, вот и славно.

Она не сомневалась, что исчезновение младенца скоро обнаружится, и попыталась представить дальнейшее развитие событий, но получалось плохо. Адреналин схлынул, и ей вдруг ужасно захотелось спать.

Младенец высосал свой ужин, поерзал и вдруг посмотрел на нее совершенно осмысленным взглядом.

Как будто все понял.

Нонна легла рядом с ним, обняла крошечное тельце, и в ту же минуту они уснули.

Утро началось с голодного вопля младенца и звонка Вики.

— Кто там у тебя воет? — поинтересовался Розовский. — Оставшийся в живых стриптизер?

— Нет, это крысы доедают его труп, — мрачно пошутила Нонна, щекой прижав телефон к плечу и на карачках перебираясь подальше от кровати, на которой лежал ребенок.

К ней стал возвращаться разум.

— О! Это жестоко, — ответил Вика.

У него как раз было отличное настроение.

— Когда тебя выпишут? Мне надо успеть прибрать остатки оргии.

— Послезавтра только, к сожалению. Позвонил в Бурденко, предупредил. Проявили благородство, так что после выписки сможем еще несколько дней побыть в Питере. Знаю, что ты скучаешь.

В этот раз она предпочла бы убраться из родного города как можно скорее. Но сначала надо было решить, что делать с младенцем.

Пока слушала Викины россказни о том, как до невозможности нелепо организован процесс лечения в наших больницах, лихорадочно соображала, что делать.

— Помнишь, еще твоя драгоценная Генриетта говаривала, что больница — не место для больных людей, — юморил муж.

Генриетта! Боже! Как же она не вспомнила о ней? Вот спасительная соломинка!

Нонна торопливо распрощалась с мужем и кинулась к ребенку. Сначала надо сделать так, чтобы он не орал, а потом уже все остальное.

В бутылочке оставалось немного молочной смеси. Нонна понятия не имела, можно ли давать младенцу вчерашнюю еду, но ничего другого все равно не было.

Видимо, ребенок был не слишком прожорливым, потому что съел остатки и затих.

И что дальше?

Когда она приходила в себя после ампутации стоп, узнала еще один неутешительный диагноз. Нонна сама попросила провести исследование на фертильность, зная, что у цирковых проблемы с зачатием нередки. Травмы, столь частые у артисток, били по самым слабым местам. Она не исключение. Заключение было очень длинным, и Нонна попросила сказать короче.

— Бесплодие, если коротко, — вздохнув, ответил врач, молодой и красивый, жена которого недавно родила второго ребенка.

Сюрпризом это не стало, и на следующий день Нонна перестала об этом думать. Вика все знал, поэтому детей с нее не спрашивал, вот только куда деть инстинкт, который в народе называют материнским?

Она умела себя убеждать и, кажется, убедила, но беда пришла, откуда не ждали. Прижала к груди ребенка, ощутила его запах, нежное тепло маленького тельца — и пожалуйста! Защемило так, что аж дышать больно стало.

Она же ничего о них не знает, ничего не умеет!

Они же не только едят, они еще писают и какают.

Ребенок зашевелился и словно в подтверждение ее мыслей, поднатужившись, пукнул.

Мама дорогая!

Памперсов у нее не водилось сроду. Она вообще не представляла, как все это делается.

А делать придется.

Набравшись мужества, Нонна стала раздевать ребенка. Когда сняла ползунки с нарисованной на пузике ярко-розовой кисточкой винограда, в первый миг подумала, что не справится.

Это была девочка. Совсем грудная, хотя голову уже держала.

Ну и сколько ей лет, то есть месяцев? Надо будет выяснить.

По уши обсиканную и обкаканную малютку Нонна, стоя на пятках, вымыла под краном в ванной, потом нашла марлю и подложила в ползунки.

Вроде получилось, потому что девочка тут же уснула, а Нонна, обессилев, села и стала думать.

Генриетте надо точно сформулировать задачу, иначе та разнервничается и начнет тупить.

Несколько раз про себя проговорив текст, который собиралась озвучить, она набрала номер подруги матери.

Когда-то Генриетта, как и она сама, летала под куполом цирка. Ей повезло: удалось отделаться обычными переломами и уйти на пенсию в почти добром здравии. Вернувшись в обычную жизнь, Генриетта поселилась в доме родителей в Костроме и устроилась воспитателем в детский дом. Специального образования у нее не было, но на такую работу в очередь не стояли, поэтому заведующая приняла новенькую с испытательным сроком и не прогадала. Генриетта была из тех женщин, которые уже рождаются мамами, и это написано у них на лице. Дети начинали обожать ее с первой минуты, а она, в свою очередь, щедро дарила им все, что не могла отдать собственным детям: любовь, ласку и сочувствие.

Нонну она знала с рождения, помогала сделать первые шаги в профессии, ну и, конечно, любила. Нонна отвечала ей тем же. Их связь стала еще сильней после смерти Ирины, хотя видеться удавалось не чаще раза в год или два.

Пока Нонна с Викой жили в Москве, любили наведываться в Кострому летом. Маленький зеленый город будил в них ностальгию по чему-то уютному и доброму, безвозвратно ушедшему из жизни людей двадцать первого века — особей жестких, прагматичных, практически лишенных эмпатии. Кострома с ее зелеными улочками и купеческим флером вводила в состояние, похожее на летаргический сон. Причем радостный и светлый.

Москва да и Петербург являли собой полную противоположность этому волжскому городу, поэтому, несомненно, проигрывали бой за остатки сентиментальности в человеческой душе.

Звонить Генриетте на сотовый было бесполезно. Она вечно забывала его в разных местах и могла найти через неделю.

Нонна набрала номер учительской и долго ждала, когда кто-нибудь возьмет трубку. Наконец ей ответили и даже любезно согласились пригласить Генриетту Власовну к телефону.

Как только Генриетта сказала «алло», Нонна с железом в голосе велела ей перейти к тому аппарату, который не смогут прослушивать, и в то место, где она будет одна.

Испуганная Генриетта выполнила приказание и с дрожью в голосе спросила, что случилось.

— Мне нужна твоя помощь в одном очень важном, благородном, но опасном деле, — начала с заготовленного текста Нонна. — Она потребует от тебя самоотдачи, смелости, выдержки и… нарушения Уголовного кодекса. Речь идет о жизни ребенка.

Фразу про ребенка Нонна нарочно поставила в конце, чтобы Генриетта запомнила именно ее.

— Жизни ребенка, — повторила та.

Нонна замерла.

— Говори, что надо делать? — решительным голосом потребовала Генриетта, и Нонна поняла, что она все-таки не зря училась на психолога.

— Девочке несколько месяцев. Родителей убили. То, что ребенок у меня, не знает никто, но его ищут. Не родственники, а убийцы. Надо спрятать, чтобы не нашли. Ты должна устроить малышку в детский дом так, чтобы все выглядело законно. Документов нет, имя и фамилия неизвестны.

Слушая ее речь, Генриетта не издала ни звука. Нонна сочла это хорошим знаком и не ошиблась.

Как только она замолчала, воспитательница совершенно обычным голосом спросила:

— Как назовем девочку?

Она подумала секунду и сказала:

— Викой. Викторией.

— А фамилия?

Нонна улыбнулась и ответила:

— Виноградова. Пусть будет Виноградова. А ты не знаешь, случайно, когда они начинают головку держать?

— Первые попытки недели в две-три, а в вертикальном положении и надолго примерно в три месяца.

— Значит, дату рождения поставишь первого мая. Чтобы не забыть.

— Позвоню, когда все сделаю. Береги себя.

— Береги девочку.

— За это не волнуйся.

— Муж ни о чем не должен знать, понимаешь?

— Никто ничего не узнает. Можешь не сомневаться. Только мы вдвоем и больше никто и никогда.

Нонна слушала клятвенные заверения и думала, что одну тайну она не доверит никому. Даже верной Генриетте знать об этом не следует.

Опасно для жизни.