Кличку он получил, потому что внешне напоминал актера, сыгравшего этого нацистского гада в известном фильме. Квадратное лицо, тяжелый взгляд, изворотливый ум и беспощадность к врагам. Против погоняла он не возражал и со временем сам забыл, что зовут его Андрей Игнатьевич Мазуров.

Он всегда был уверен, что в жизни ему повезло лишь в одном — родиться в Питере. Город стал началом и концом всего, что было у него хоть сколько-нибудь светлого. Все остальное: алкоголик отец, равнодушная мать, злобные учителя в школе и вечная нищета — не принесло ему ничего, о чем стоило сожалеть и печалиться.

Питер, следовавший только ему ведомым законам и сам решавший, каким быть в каждый миг, представлялся мальчишке существом, живущим так, как хотел бы жить он. Иногда даже представлял себе, как думает город, как поступил бы в том или ином случае, и это всегда помогало принять верное решение. Казалось, ничто не сможет оторвать их друг от друга, но однажды это случилось. Из-за равнодушия и подлости ментов он сел по малолетке, но даже в тот час, когда судья зачитывала приговор, думал о том, как вернется в свой город, а значит, к себе самому. Тому, каким его знал только Питер.

На зоне эту мечту убили. Примерно в середине срока добавили еще за поножовщину, а потом пошло-поехало. Через двенадцать лет неволи он сказал себе, что вернется в Питер любой ценой и не тем наивным глуповатым подростком, которого подставили кореша и не пожалели следователи, все прекрасно понимавшие, но торопившиеся передать дело в суд до майских праздников, чтобы получить премию и хорошенько гульнуть. Он вернется сильным настолько, чтобы стать равным своему кумиру — гордому Санкт-Петербургу.

Он стал Борманом, а это значит, его боялись и уважали, ему подчинялись и ненавидели, ему многое было подвластно в той среде, где теперь он был на равных с самыми важными людьми. Борманом его прозвали еще и потому, что доверили один из общаков и, надо сказать, не прогадали. Он слыл за оборотистого и удачливого дельца, умел прокрутить денежки, получив барыши, которые другому и не снились. Кроме того, не был хапугой и лишнего себе никогда не брал. Это ценили, поэтому именно он возглавил в девяностых группу, поставленную на алмазы.

В Перми он не прижился. Да, в общем-то, и не собирался. Городишко казался ему занюханным и жалким. Наверное, в его душе просто не было места для другой любви.

Порученное дело Борман, однако, повел умело. Он был хитер, к тому же острожен, но при этом умел работать быстро. Организовал все за год, и несколько лет цепочка работала безукоризненно. Правоохранительные органы, даже если и подозревали что-то, ухватиться за ниточку не могли. Через несколько лет авторитет Бормана подскочил до небес, и он уже почти видел себя шагающим по Дворцовой с папироской в зубах, как вдруг пришел «нежданчик».

Звали «нежданчика» Дима Вельский, и был он из тех, кого Борман не привык брать в расчет. Как оказалось, зря.

Хороший мальчик Вельский к тому времени уже терся во властных кругах Перми и был на хорошем счету у городских боссов. Ему прочили карьеру мэра или даже выше, но у мальчика были на жизнь другие планы. Жаль, что узнал об этом Борман слишком поздно.

Вывод партии отборных алмазов Борман готовил тщательно, логистика была продумана до мелочей, люди замерли на низком старте и ждали только его свистка. Но в ночь накануне того, как все должно было случиться, алмазы увели прямо из-под носа. Просто и нагло. Всю партию целиком.

Когда он узнал, кому обязан, был поражен. Ничего подобного от примерного мальчика не ожидал никто, поэтому лузером оказался не только Борман и его люди. Из зоны передали, что на счетчик ставить не будут, его вину в проколе признают лишь отчасти и посоветовали разобраться с данной проблемой как можно скорее. Тогда, мол, все будет забыто и последствий можно не опасаться.

Три дня Борман думал, сидя в одиночестве в своей берлоге. Не пил. Только курил постоянно.

Никогда он так тщательно не проводил расследование — менты удавились бы от зависти — и так скрупулезно не готовил операцию. Он был зол и собирался собственноручно всадить Диману в бок верную зоновскую выкидуху, но в дело вмешался некто или нечто. Этого не могли предвидеть ни Вельский, ни те взрослые дяденьки, которые взяли мальчика Диму в дело и крышевали.

Алмазы пропали. То есть у Димана их увели так же нагло, как он увел их у Бормана.

Когда он узнал об этом, чуть не лопнул от смеха. Вор у вора украл украденное у вора. Где ж такое видано?

Но главный прикол выяснился позже. Крысой оказался некто Благов, мелкая сошка в окружении Вельского. И он — самое смешное — действовал в одиночку. Получается, один ушастый фраер сделал, как лохов, сразу две конкурирующие группировки профессионалов, собаку съевших на таких делах.

От одной мысли о том, какая рожа была у Димана, когда он узнал, кто его нагрел на несколько миллионов долларов, Борману становилось весело до истерики. С садистским удовольствием он представлял, как рвет и мечет Вельский, как выпускает своих доберманов по следу, как стоит с малиновыми ушами перед боссами, как, заикаясь, клянется все исправить и наказать крысу Благова по всей строгости закона, как утирает пот с бледного лица и как крошатся у него при этом белые фарфоровые зубы.

На зону сообщили о случившемся немедленно. В ответ Борману написали, что никогда еще так не смеялись, но должок за ним все равно остается.

Да он и не думал отказываться. Только азарту прибавилось.

Вельский, разумеется, кинулся на поиски Благова, то есть не его самого, а камушков, наивно полагая, что они вот-вот где-то всплывут, но Борман думал иначе.

Ему трудно было понять, что сподвигло Благова на кражу. Уж больно глупо на первый взгляд выглядел его рывок, но раз уж у того все вышло — причем нельзя отрицать, красиво, — вряд ли он не догадывался, что на его поиски рванет вся стая. И не домашних собачек, а настоящих волков, голодных и злых. Не мог Благов не понимать также и того, что легализовать камни здесь и сейчас не сможет. Была даже мысль, что за ним все же кто-то стоял. Возможно, нездешний, из ближнего или дальнего зарубежья. В любом случае незаметно пристроить такую партию алмазов и не засветиться очень и очень непросто. Но раз камни есть, что-то делать с ними все равно надо.

Что?

Борман решил, что ответ на это вопрос он получит не скоро. Вельский может продолжать гон хоть до усрачки, но камни, скорей всего, легли на дно, как и Благов.

Так и случилось. Пять лет ушло у Вельского на безуспешные поиски, а потом Благов прокололся. Как именно, Борману было все равно. Выяснилось только, что крыса живет припеваючи под фамилией Хромов, имеет жену и ребенка, а обитает — где бы вы думали? — в Питере. В городе, который мог принадлежать только Борману и больше никому.

С этого момента он действовал сообща с Вельским. Разумеется, тот об этом не догадывался, но Борман следовал за ним и его людьми тенью, где бы те ни находились. Наконец они подобрались к Хромову настолько близко, что у Бормана уже слюноотделение началось в предвкушении добычи, но удача опять вильнула хвостом, обманув не только его, но и в очередной раз Вельского. Всех.

Хромова они нашли, а камни — нет. Самое гадкое, что барбосы Димана перестарались, прикончив не только Хромова, но и его супружницу до того, как он признался, куда сховал камешки. Хату его, разумеется, ободрали до цемента, но тайника не нашли.

Это был провал лично Димана, и с этого момента Борман поставил его на свой личный счетчик. Чистоплюй Вельский сам к Хромову не пошел, понадеялся на своих бобиков, а те с успехом завалили дело. Наибольшее презрение у Бормана вызвал факт, что тех двоих сразу не послали следом за семейкой Хромовых. Он все гадал почему, но этот вопрос так и остался без ответа, хотя наверняка зачем-то эти двое были Вельскому нужны.

Когда-нибудь выяснится и это. Может быть, в тот миг, когда он будет в последний раз смотреть Диману в глаза. В затухающие глаза человека, уходящего навсегда.

Впрочем, какое-то время спустя он узнал, что один из двоих приказал долго жить, загнувшись в больничке, другой, Холодный, присел на восемь годков, но когда откинулся, вновь оказался рядом с Вельским. Это было странно и очень интересно.

Борман продолжал тенью следовать за Вельским, и в этом был всего один — но какой! — плюс.

Он вернулся в свой город.

Ради этого не жаль было пережить все, что случилось. Он согласился бы пережить это еще раз, только бы оказаться в месте, откуда никогда не уезжало его сердце. Если оно еще оставалось там, где ему положено быть.

Как бы там ни было, за это стоило сказать Вельскому «спасибо».

Но радовался Борман рано. Поиск камней продолжился, сначала резво, но с течением времени все более вяло. А потом Вельский выкинул фортель: убрался в деревушку под названием Лондон и на долгие годы там застрял.

Борман грешным делом даже подумал, что на проекте поставили крест. Разумеется, решение принимал не Диман, а, как теперь говорили, финальные боссы. И что это значило? Прощено? Забыто?

Ну, может, и забыто, только не Борманом. Ему было предписано вернуться туда, куда он был назначен, но в последний момент его финальные боссы передумали. То ли инфу получили, то ли сами скумекали, а только Борман был приставлен к делу и оставлен в Питере, и это он счел хорошим знаком. Раз не вырвали из его города, значит, тот решил ему помочь.

Чуйка не подвела. Правда, ждать этой помощи пришлось много лет, но оно того стоило.

Диман вернулся. Как Карлсон с крыши. Еще более холеным и, кажется, вполне довольным жизнью. На глазок Борман даже определил для себя, что держался Вельский уверенно.

Это несколько смутило. Неужели он был прав и дело замято? Однако весь его опыт говорил: быть того не может, чтобы воры отказались от своей добычи. Не так воспитаны.

Борман тут же поставил уши торчком и стал наблюдать, не забывая, как делал все эти годы, мониторить подпольный рынок алмазов.

Ждал, но не пассивно, надеясь лишь на случайность.

Как только Вельский осел, Борман стал присматриваться к его окружению и выискивать слабое звено. Как ни странно, им оказался наиближайший сподвижник Димана — Витя Борисов.

Пока Витин шеф устраивал себя в органы власти и обживался в столице, Борман начал окучивать Борисова и преуспел в этом быстрее, чем предполагал. Оказалось, Витя давно обижен на Вельского, и как раз из-за прокола с алмазами. На него хоть и не свалили всю вину прямо, но смотрели с тех пор косо. Как ни бился, как ни старался выслужиться, доверия к нему не испытывали, хоть и не отдаляли. Наверное, по той же причине, по которой все еще топтал землю придурок Холодный, не нашедший камни у Хромова.

От Борисова Борман наконец узнал, что за секретики все эти годы хранила маленькая голова Вельского. Выяснилась забавная вещь. Оказывается, в то самое время, когда Сажин с Холодным кошмарили Хромова и его жену, кто-то выкрал из люльки их младенца. Борман даже не поверил сначала, уж больно фантастично это звучало. Но факт подтвердился. Ребенок исчез, и уже двадцать лет о нем ни слуху ни духу. Вельский, как утверждал Борисов, считает, что младенец не просто исчез, а вместе с алмазами.

То, что Вельский кретин, Борман знал давно, поэтому только посмеялся над сказкой об ангеле, унесшем ребенка вместе с камнями. Ничего глупее не придумать. И как только Диман может верить в такое?

Борман даже не стал углубляться. Да и не до басни про младенца ему стало, потому что совершенно неожиданно взял да и выскочил один из тех камней.

Все мгновенно встали в стойку. Вельский пустился по следу камня, а Борман — по следу Вельского. Теперь уже с помощью двойного агента Вити Борисова, докладывающего о каждом шаге своего шефа, о чем тот не подозревал, как не догадывался долгие годы о том, что Борман все время был рядом.

Молокососа, который решил толкнуть камешек, вычислили быстро. Побегать за ним все равно пришлось, но главным открытием стало то, что парень стибрил камень у бабы на инвалидной коляске, жившей этажом выше Хромовых. Как раз над ними.

Это был сюрприз из сюрпризов. Даже для видавшего виды Бормана.

Он тут же бросил все дела и стал заниматься только этим, чуя, что все идет к развязке.

Позавчера Борисов доложил, что вороватого пацана взяли и доставили к Вельскому в особняк под Петергофом.

А вчера ночью позвонил с еще одной новостью: парня пытался освободить садовник и тоже попался, а заодно и девка — подружка того самого пацана.

Насколько все это важно, Борман еще не решил, только велел Вите чуток попридержать инфу и не сразу докладывать Вельскому, решающему государственные задачи в столице.

Поразмыслив, Борман решил, что время его появления на сцене еще не настало. Пусть Вельский роет дальше. Когда надо, он сделает ход конем.

За двадцать пять лет он хорошо научился играть в шахматы и эту партию не уступит.

Ночь после звонка Борисова Борман спал тревожно. Все никак не мог понять, при чем тут бабка на коляске?

Неужто это она сперла камушки?

Бред какой-то.