Кушнир спустился в оружейную комнату рано утром, когда в отделении еще было тихо. Дежурный сидел за столом, перебирая журналы учета.

— Открой оружейку, — коротко сказал Кушнир.

Сержант поднял голову, посмотрел на него:

— На каком основании, товарищ майор?

— Вещдок забираю. Ящик с пистолетами Никитина. Приказ полковника Пинчука.

Сержант нахмурился:

— Какой же это вещдок? Это штатное оружие личного состава…

— Пока идет следствие по Никитину, это — вещдок! — громко заявил Кушнир. — Процессуальный кодекс выучи!

— А распоряжение письменное есть?

Кушнир достал из кармана сложенный лист — резолюция Пинчука, размашистая подпись внизу. Сержант взял, прочел, пожал плечами:

— Ладно. Пойдем.

Они спустились в подвал. Сержант открыл железную дверь оружейной комнаты, щелкнул выключателем. Тусклая лампочка осветила стеллажи. В углу стояли два посылочных ящика — те самые, которые изъяли у Никитина.

— Вот они, — сказал сержант.

Кушнир подошел, взял один из них — тяжелый, полный. Револьверы лежали внутри ровными рядами, холодные, смазанные.

— Распишитесь в журнале, — попросил сержант.

Кушнир расписался, взял ящик и вышел. Сержант проводил его взглядом, потом закрыл оружейную и вернулся наверх. Что-то в этом деле его смущало, но приказ есть приказ.

* * *

Никитина вывели из камеры. Он шел медленно, прихрамывая сильнее обычного. Лицо его было бледным, синяки под глазами потемнели. На руках — наручники.

Кушнир встретил его у дежурки, окинул взглядом и поморщился.

— Погоди, — сказал он конвойному. — Сначала зайдем к криминалистам.

Они поднялись на второй этаж. Кушнир постучал в дверь с табличкой «Отдел криминалистики», открыл, не дожидаясь ответа.

За столом сидела Татьяна Сысоева — эксперт, женщина лет тридцати пяти, с аккуратной прической и внимательными глазами. Увидев Кушнира с конвоируемым, она поднялась:

— Товарищ майор?

— Таня, нужна твоя помощь, — коротко сказал Кушнир. — Приведи его в порядок. Чтобы синяков не было видно.

Татьяна Сысоева посмотрела на Никитина — на распухшую губу, на фиолетовый синяк под глазом, на ссадину на скуле.

— Садитесь, — сказала она Никитину, указывая на стул у окна.

Никитин сел. Татьяна подошла к шкафу, достала небольшую косметичку — потертую, явно не служебную. Открыла ее, достала баночку с кремом, пудру, губку.

— Не двигайтесь, — тихо сказала она.

Она работала быстро, уверенно. Сначала нанесла крем — плотный, телесного цвета — на синяк под глазом, растушевала пальцами. Потом пудру поверх, легкими прикосновениями губки. Синяк посветлел, стал почти незаметным. Она повторила то же самое с ссадиной на скуле, потом слегка припудрила распухшую губу, чтобы скрыть следы крови.

Кушнир стоял у двери, наблюдая. Татьяна работала молча, сосредоточенно, не задавая вопросов. Она знала, что в их деле иногда нужно было скрыть следы допросов — для оперативной необходимости. Не ее дело спрашивать зачем.

— Готово, — сказала она, отступая на шаг.

Никитин поднял голову. Татьяна протянула ему маленькое зеркальце. Он посмотрел на свое отражение — лицо было бледным, каким-то неживым, словно сделанное из гипса, зато синяков почти не видно. Только при близком рассмотрении можно было заметить легкую желтизну под глазом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Татьяна убрала косметичку обратно в шкаф. Кушнир подошел, осмотрел Никитина критическим взглядом:

— Хорошо. Пойдем.

Они вышли из кабинета. Татьяна проводила их взглядом, потом вернулась к своему столу и снова погрузилась в бумаги. Но руки ее слегка дрожали, когда она брала ручку.

Их ждала черная «Победа», припаркованная во дворе отделения.

— Садись, — сказал Кушнир коротко.

Никитина подвели к машине. Конвойный открыл заднюю дверь и слегка подтолкнул Никитина внутрь. Кушнир сел за руль, положил рядом с собой пистолет — на виду, чтобы Никитин видел.

— Ты свободен, — бросил он конвойному. — Дальше я сам.

Конвойный замялся:

— Товарищ майор, а как же протокол? Один конвоир…

— Я сказал — свободен, — резко оборвал его Кушнир. — Приказ полковника. Вопросы?

Конвойный помолчал, потом козырнул и отошел. Кушнир захлопнул дверь, завел мотор. Машина тронулась.

Никитин сидел на заднем сиденье, глядя в окно. Руки в наручниках лежали на коленях. Кушнир поглядывал на него через зеркало заднего вида.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Если это подстава, если там, на месте встречи, ждут твои дружки — первая пуля будет твоя. Понял?

Никитин не ответил.

— И не думай сбежать. Не получится. Я тебя найду быстрее, чем ты до угла добежишь.

Никитин все так же смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, на людей. Москва жила своей жизнью, трамваи бежали по рельсам, женщины стояли в очередях, дети играли во дворах. Обычный день.

А для него этот день мог стать последним.

Кушнир свернул на шоссе Энтузиастов, поехал дальше — мимо заводов, мимо складов, мимо товарных станций. Чем дальше, тем меньше людей, тем глуше становилось вокруг.

Никитин смотрел на дорогу и считал повороты. Скоро. Совсем скоро.

Кушнир притормозил у поворота, достал карту, сверился. Потом посмотрел на Никитина через зеркало:

— Куда дальше?

— Прямо. До промзоны. Потом налево, за склады.

Кушнир поехал дальше. Машина подпрыгивала на ухабах разбитой дороги. Справа тянулись заброшенные ангары, слева — пустыри, заросшие бурьяном. Ни души.

— Здесь? — спросил Кушнир.

— Здесь.

Кушнир остановил машину, заглушил мотор. Тишина. Только ветер шуршал в траве да где-то вдали стучал состав на товарной станции.

Кушнир взял пистолет, вышел из машины, открыл заднюю дверь:

— Вылезай.

Никитин вышел. Встал, пошатываясь — нога не слушалась. Кушнир держал пистолет наготове, не спуская глаз с Никитина.

— Где встреча?

— Вон там. — Никитин показал в сторону полуразрушенного цеха за грудой ржавых бочек. — Внутри.

Кушнир оглядел местность. Пусто. Тихо. Слишком тихо.

— Если это ловушка, — медленно сказал он, — ты умрешь первым.

Он толкнул Никитина вперед, и они пошли к цеху. Шли медленно, осторожно. Кушнир оглядывался, держа палец на спусковом крючке револьвера. Никитин шел впереди, прихрамывая, не оглядываясь.

Они вошли внутрь. Цех был огромным — провалившаяся крыша, обломки балок, разбитые окна высоко под потолком. Сумерки сгущались, и внутри было темнее, чем снаружи. Кушнир достал из кармана фонарь, щелкнул — луч света выхватил из темноты бетонный пол, груды мусора, ржавые станки.

— Дальше, — приказал он.

Никитин прошел в центр цеха и остановился. Кушнир поставил рядом с ним ящик с пистолетами — тяжело, с глухим стуком.

— Стой здесь, — сказал он.

Он расстегнул наручники, снял их с запястий Никитина и отступил на шаг, держа пистолет наготове.

— Жди своих покупателей. А я буду рядом. — Кушнир усмехнулся. — И помни: ты у меня на прицеле. Одно неверное движение, неправильное слово — и все.

Никитин опустился на перевернутую пустую бочку, потирая запястья.

Кушнир отступил еще на несколько шагов, потом развернулся и пошел вглубь цеха — туда, где темнота была гуще. Шаги его стихли. Фонарь погас, и майор словно растворился среди обломков балок и груд кирпича.

Никитин сидел посреди пустого цеха в круге слабого света, пробивавшегося через пролом в крыше. Ящик с наганами стоял рядом — тяжелый немой свидетель. Пистолеты внутри были не заряжены. Пустые. Бесполезные.

Никитин достал из кармана смятую самокрутку, нашел спички, закурил. Дым поднялся вверх, растворяясь в холодном вечернем воздухе.

Он знал, что Кушнир где-то там, в руинах, прячется во мраке, держа его на прицеле. Потому любое движение могло оказаться для Аркадия последним. Но он сидел спокойно. Курил. И ждал.