Вечер, опустившийся на Москву, был душным и тяжелым, беззвездным. Тускло горели фонари, отбрасывая длинные тени на мостовую. Варя шла быстро, почти бежала, прижимая к губам платок. Переулки были пустыми, только где-то вдали слышались голоса да лай собак.

Она свернула в узкий проезд, нашла нужный подъезд и зашла внутрь. Лестница скрипела под ногами — старая, деревянная, щедро помеченная кошками. Варя поднялась на второй этаж, остановилась у двери и позвонила.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла старуха в застиранном халате, с платком на седых волосах. За ее спиной виднелся заставленный хламом коммунальный коридор, слышались голоса, доносился запах жареного лука.

— Мне к Ивану, — тихо сказала Варя.

Старуха молча посторонилась. Варя вошла. Из крайней двери вышел Кочкин — в домашней рубашке, стоптанных тапочках. Лицо его было озабоченным. Он молча взял Варю под руку и повел к себе в комнату. За спиной послышался старушечий голос:

— Жениться тебе надо, Ваня, а не баб по ночам водить.

Кочкин не обернулся. Впустил Варю внутрь и закрыл за ней.

Комната была маленькой — кровать, стол, стул, шкаф. На стене висела карта Москвы и фотография в рамке — военная, Кочкин в форме с товарищами. Лампа на столе давала слабый свет.

Кочкин приложил палец к губам, потом показал на стены — мол, все слышно. Варя прикрыла глаза, показывая, что все поняла. Он достал из ящика стола карандаш и чистый лист бумаги, положил на стол и написал что-то быстро, крупными буквами. Потом передал Варе.

Она прочла: «Аркадий все делает правильно. Это операция».

Варя подняла голову, посмотрела на Кочкина с недоумением. Взяла карандаш и написала: «Какая операция? Его арестовали. Избили».

Кочкин взял лист, дописал: «Так и задумано. Он ловит Инженера».

Варя читала, и лицо ее менялось — от недоумения к надежде, от надежды к страху. Она написала дрожащей рукой: «Я знала, что он не вор».

Кочкин показал большой палец и написал: «Он следователь. До конца».

Варя закрыла глаза, прижала платок к губам, чтобы не расплакаться навзрыд. Потом открыла глаза и быстро написала: «Почему мне не сказал? Почему я должна была думать…»

Кочкин перехватил лист: «Никто не должен знать. Даже вы. Инженер следит. Если бы вы знали — выдали бы себя».

Варя читала, и слезы текли по ее щекам. Она вытерла их рукавом и написала: «Что мне делать?»

Кочкин взял лист и написал крупно, подчеркнув дважды: «Вы должны написать Аркадию письмо. Передать через дежурного. Я договорился».

Варя прочла и написала: «Какое письмо?»

Кочкин долго смотрел на нее. Потом написал медленно, тщательно выводя каждое слово: «Письмо с отречением от него. Полное ненависти и презрения. Вы должны проклясть его. Назвать предателем. Сказать, что не хотите его больше видеть».

Варя читала, и лицо ее каменело. Она подняла глаза на Кочкина — в них был ужас.

Кочкин написал дальше: «Инженер следит. Его люди везде. Они читают все. Если письмо будет фальшивым — поймут. Если вы напишете, что любите его, что ждете — все рухнет. Аркадий погибнет. Вы должны убедить их в своей уверенности, что он хотел продать пистолеты».

Варя читала, и руки ее дрожали. Она написала: «Я не смогу».

Кочкин подчеркнул свои слова дважды и написал рядом: «Должны. Иначе все будет зря».

Варя смотрела на эти слова. Потом написала: «Аркадий поймет, что это ложь?»

Кочкин написал: «А вы разве в этом сомневаетесь? Но ему будет больно. Очень больно. Но он поймет. И выдержит».

Варя положила карандаш. Закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали. Кочкин стоял рядом, молча, не прикасаясь к ней.

Потом Варя подняла голову, вытерла слезы и написала последнее: «Что именно я должна написать?»

Кочкин перевернул лист и написал несколько фраз — коротких, жестоких, полных презрения. Протянул Варе.

Варя прочла. Отступила на шаг, снова покачала головой.

Кочкин подошел к ней, крепко сжал ее руку и посмотрел в глаза — твердо, требовательно, без жалости. Варя смотрела на него, и в глазах ее был ужас, непонимание, отчаяние. Но он не отпускал ее руку. Смотрел. Ждал.

Варя отвернулась, подошла к окну. Стояла, глядя в темноту, на огни домов, на пустой двор внизу. Кочкин замер у стола, не двигаясь, не произнося ни слова.

Прошла минута. Две. Три.

Потом Варя медленно повернулась и подошла к столу. Села на стул. Кочкин положил перед ней чистый лист бумаги и карандаш.

Варя взяла карандаш. Долго держала его над бумагой, не решаясь. Потом начала писать. Писала медленно, старательно выводя каждую букву. Кочкин стоял рядом, глядя через ее плечо.

Она закончила, положила карандаш и откинулась на спинку стула. Кочкин взял лист, прочел написанное, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман кителя, висевшего на спинке стула.

Варя встала. Они стояли друг напротив друга в тишине маленькой комнаты, и только за стеной слышались голоса соседей, звон посуды, чей-то смех.

Потом Варя шагнула вперед и прижалась лицом к его груди. Кочкин замер. Он не обнял ее, только застыл как статуя, глядя в стену, и чувствовал, как она дрожит.

Они стояли так долго — неподвижно, молча, в этом странном объятии, в котором не было ни нежности, ни тепла. Только отчаяние. И решимость.

Потом Варя отстранилась, вытерла глаза рукавом и пошла к двери. Кочкин не остановил ее. Только проводил взглядом.

Дверь закрылась. Кочкин остался один. Он достал из кармана сложенный лист, развернул и еще раз прочел.

А за окном темнела Москва — тихая, ничего не знающая, спокойная. И только двое людей знали, что минуту назад было принято решение, после которого пути назад уже не будет.