Комната для допросов представляла собой подвал с низким потолком и голыми стенами. Единственная лампочка давала тусклый желтый свет, от которого тени в углах казались плотнее. Пахло чем-то застарелым, въевшимся в стены.

Никитина привели сюда на второй день. Посадили на стул посреди комнаты. Руки не связывали — не было нужды. Он и так едва держался.

Кушнир вошел, закрыв за собой дверь. Снял китель, повесил на спинку стула и засучил рукава рубашки. Подошел к Никитину и остановился перед ним, скрестив руки на груди.

— Ну что, Аркаша, — сказал он спокойно, — поговорим?

Никитин молчал, глядя в пол.

— Я спрашиваю, поговорим? — повторил Кушнир, наклоняясь ближе.

— Поговорим, — тихо ответил Никитин.

— Вот и хорошо. — Кушнир выпрямился. — Значит, так. Ты украл пистолеты. Это факт. Ты собирался их продать. Это тоже факт. Осталось выяснить одно: кому? Кто покупатель? Где встреча?

Никитин поднял голову. Лицо его было избитым, под левым глазом синяк, губа распухла.

— Не нашел я покупателя, — сказал он хрипло. — Не успел.

Кушнир усмехнулся:

— Не нашел?

— Не нашел.

— Врешь. — Кушнир медленно обошел его, остановился за спиной. — Тебя видели на Казанском вокзале. Разговаривал с цыганками. С попрошайками. Что-то им говорил, деньги давал. Зачем?

Никитин молчал.

— Я спрашиваю: зачем?!

— Просто так.

— Просто так, — повторил Кушнир. — Майор милиции просто так раздает деньги попрошайкам. И разговаривает с цыганками. Аркадий, ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?

Никитин не ответил.

Кушнир вернулся, встал перед ним и ударил — резко, коротко, в солнечное сплетение. Никитин согнулся, задыхаясь. Кушнир схватил его за волосы и дернул голову вверх.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, почти ласково. — Я знаю, что ты нашел покупателя. Я знаю, что назначена встреча. И ты мне скажешь где и когда. Понял?

Никитин хрипел, пытаясь отдышаться.

— Понял?! — Кушнир тряхнул его за волосы.

— Понял, — выдохнул Никитин.

Кушнир отпустил его. Никитин откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Кушнир отошел к стене, достал сигарету, закурил. Курил медленно, глядя на Никитина.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — ты просил снисхождения. Как фронтовику.

Никитин открыл глаза.

— Так вот, — продолжал Кушнир, — ты больше не фронтовик. Твои награды будут изъяты. Твои заслуги аннулированы. Ты теперь просто вор. И предатель. Понимаешь?

Никитин молчал.

— Но я дам тебе шанс — Кушнир затушил сигарету о стену. — Признайся чистосердечно. Скажи, для кого конкретно ты готовил стволы. За сколько у тебя готовы были взять пистолеты? Кто покупатель, где место встречи? И тогда пойдешь под расстрел хотя бы с чистой совестью. А если будешь упрямиться — тебя ждет долгая мучительная смерть. И твою жену с ребенком отправят в лагеря. Как семью изменника. Хочешь этого?

— Нет, — прохрипел Никитин.

— Тогда говори.

Никитин поднял голову. Посмотрел на Кушнира долгим тяжелым взглядом.

— Я не знаю, где покупатель, — сказал он медленно. — Мне должен был об этом сказать «проверяльщик». Но я не пришел. Арестовали раньше.

Кушнир подошел ближе, наклонился так, что их лица оказались на одном уровне:

— Нет, не то. Еще раз: где и когда тебя будет ждать покупатель?

Никитин молчал.

Кушнир ударил его по лицу — сильно, открытой ладонью. Потом еще раз. Никитин покачнулся, но не упал.

— Где?! Когда?!

— Платформа «Серп и Молот», — выдохнул Никитин. — Промзона за складами. Восемь вечера. Послезавтра… нет, это уже вчера было.

Кушнир выпрямился. Смотрел на него сверху вниз, оценивающе.

— Вчера?

— Вчера.

— Значит, сорвалось.

Кушнир прошелся по комнате, остановился у стены, достал еще одну сигарету. Закурил, глядя в пустоту.

— Знаешь, Аркадий, — сказал он задумчиво, — я тоже фронтовик. Как и ты. Только я не сидел в окопах. Я руководил сводной оперативной группой по зачистке лесов от остатков УПА. На Западной Украине. После войны. — Он обернулся, посмотрел на Никитина. — Там надо было выискивать бандитов в лесах. По следам, по запаху, по звуку. Иногда — по чутью. И у меня развилось чутье. Звериное. На предателей. На оружие. На ложь. — Он подошел ближе. — И это чутье мне говорит, что ты врешь. Что встреча была назначена не на вчера. А на сегодня. Или на завтра. И что ты все еще надеешься на что-то.

Никитин смотрел на него, не отводя глаз:

— Я не вру.

— Врешь, — спокойно сказал Кушнир. — И я докажу, что врешь.

Он снова ударил — в живот, потом по лицу, потом еще раз. Никитин упал со стула, но Кушнир поднял его, усадил обратно и продолжал бить — методично, без ярости, как работу.

И Никитин терпел. Он закрыл глаза и думал о Варе, о Маше, о том, что он должен выдержать. Должен. Потому что если не выдержит — все рухнет.