Кочкин вошел в кабинет по старой милицейской привычке без стука: если дверь открыта — значит, можно. Никитин стоял у окна, держа в руке несколько листов, и читал вполголоса. Читал медленно, словно пробуя каждое слово на вкус и находя его противным.

— «Вопрос: где взяли оружие? Ответ: не знаю». «Вопрос: кто вам передал автоматы? Ответ: не знаю». «Вопрос: как связывались с поставщиком? Ответ: не знаю». — Никитин швырнул листы на стол. — Три допроса, Кочкин. Три протокола. И все как под копирку.

Кочкин молча опустился на стул у двери. Он знал, что лучше не встревать, когда майор в таком состоянии.

— Понимаешь, что это значит? — продолжал Никитин, шагая вдоль окна. Шаг, прихрамывание, шаг. — Либо следователь — полный идиот, либо ему дали команду спрашивать для галочки. А мне не дают провести допрос самому. Мне, Кочкин! Я дело начинал, я мальчишку из их рук вытащил, а теперь я — лишний.

— Вы не лишний, Аркадий Петрович…

— Молчи. — Никитин подошел к столу, взял еще один лист. — Вот этот. Коптильщик. Главарь. Худой, высокий, рожа крысиная. Думаешь, он что-то ценное сказал?

Кочкин пожал плечами:

— Сомневаюсь.

— Правильно, что сомневаешься! — Никитин хмыкнул. — Слушай, что он наплел. «Связывались через книгу Гёте в библиотеке. Инженер сам выходил на связь. Сначала по телефону звонил, говорил, когда и где будет информация о товаре. Правила всякий раз менялись. То рисунки мелом на асфальте, то телеграммы до востребования, то книга в читальном зале библиотеки». А в глаза этого Инженера никто не видел. Никто! Ни разу!

Он замолчал, глядя в окно. За стеклом виднелись крыши домов, серые и однообразные.

— Аркадий Петрович, — тихо сказал Кочкин, — может, оно и к лучшему, что вас на допросы не пускают.

Никитин обернулся резко:

— Как это?

— Вы же понимаете, если вас не пускают — значит, кому-то это выгодно, — ровно ответил Кочкин. — А если выгодно — значит, там кто-то свой. И чем меньше вы будете лезть, тем меньше на вас будут обращать внимания. Вы для врага становитесь словно невидимым. Значит, вы сможете больше узнать.

— Сразу видно, что в разведке служил, — хмыкнул Никитин, прикуривая. — Свой, говоришь?

— Свой.

— Я давно об этом думаю. — Никитин опустился на край стола, скрестив руки на груди. — Инженер — не просто поставщик оружия. Он в системе. В нашей системе. И его прикрывают.

Кочкин промолчал.

— Семь автоматов, — продолжал Никитин почти себе под нос. — Семь ППШ в числе вещдоков. Плюс винтовка системы Маузер. Убит книголюб Блинов. Убит участковый Сидоренков. Мальчишку держали как заложника. И вот почти все бандиты в тюрьме, двое в розыске. Копай — не хочу! Но все упирается в совершенно бесполезные показания членов банды. Ты понимаешь, Ваня, нам, по сути, нечего им предъявить! Банк они не грабили. Никого при нас не застрелили. Могут сказать, что собирали металлолом, нашли автоматы и понесли их сдавать в отделение милиции. Не удивлюсь, если через пару дней их отпустят.

Он встал, прошелся до двери и обратно. Левая нога тянула сильнее обычного — от долгого стояния.

— Что ты думаешь, Кочкин? — спросил он вдруг. — Если бы ты был этим Инженером, ты бы сейчас что сделал?

Кочкин подумал.

— Затаился бы. Ушел в тень. Может, уехал из Москвы.

— А если бы не мог уехать? Если бы работа, общественное положение не позволяли?

— Тогда… — Кочкин сделал паузу. — Тогда бы начал зачищать концы. Всех, кто может на меня выйти.

Никитин знал, что Кочкин прав. Он и сам так думал, только не хотел произносить это вслух.

— Варвара Ивановна, — тихо сказал сержант. — Она видела Коптильщика в библиотеке. Она и мальчик могут его опознать.

— Да, могут — согласился Никитин. — И опознают. Ну и что? Они видели, как Коптильщик покупает оружие у Инженера? Нет. Варя видела, как он трепетно искал томик стихов, а мальчик расскажет, как Коптильщик обещал привести его к папе. При этом никто ребенка не мучил и не морил голодом. Банда святых. Ей-богу!

За окном послышался звон трамвая, протяжный и глухой. Потом снова тишина. Никитин вернулся к столу, взял протоколы и долго смотрел на них, будто надеясь прочесть между строк то, что не было написано.

— Ты прав, Кочкин, — сказал он наконец. — Я сейчас как бы выпал из сферы внимания. И я не стану спрашивать, что мне можно, а что нельзя. Просто буду делать свою работу. Дальше. До конца.

Кочкин встал:

— Чем я могу вам помочь?

— Отведи Коптильщика в камеру для допросов. Дежурному не говори, что допрашивать буду я.

Кочкин вышел.

Никитин остался один. Он сел за стол, положил перед собой протоколы и стал читать заново — медленно, внимательно, ища хоть что-то, хоть зацепку. Но слова расплывались перед глазами. «Не знаю. Не видел. Не помню».

Он закрыл глаза. В голове пульсировала кровь. Где-то рядом, за стеной, стрекотала пишущая машинка. Никитин слушал этот стук и думал о том, что невидимый враг всегда страшнее видимого. Потому что его не за что схватить. Потому что он может быть кем угодно. Даже тем, кто сидит в соседнем кабинете. И чтобы отобрать у него это преимущество, самому надо стать таким же невидимым.

Он открыл глаза и снова взялся за протоколы.