Детский дом стоял на краю парка, трехэтажное здание с облупившейся желтой штукатуркой. Во дворе — игровая площадка, качели, песочница, деревянная горка. Федя сидел на качелях, раскачивался медленно, глядя в землю.

Аркадий подошел, присел рядом на корточки:

— Федя, помнишь меня?

— Помню, — глухо ответил мальчик, не поднимая глаз.

— Можно тебя кое о чем спросить? Это важно. Поможешь?

— Угу.

— Расскажи, как все было. С самого начала.

Федя перестал раскачиваться, посмотрел на Аркадия.

— Там был дядька, — сказал он тихо. — Высокий, худой. Подошел ко мне после спектакля. Сказал, что мой папа жив.

— Я так и думал, что тебе так скажут. А что еще?

— Что папа без ног. Что не может прийти. И что мы сейчас пойдем к нему.

— А потом?

— Мы шли. Потом свернули в какой-то закоулок. Там дядька достал большую шапку. Теплую, зимнюю. Надел на меня, надвинул на глаза. Сказал, что никто не должен знать, где живет папа.

— И ты не видел, куда он тебя дальше повел?

— Не-а. Ничего не видел. Только шел. Он меня куда-то завел. Там пахло… — Федя сморщил нос. — Кошачьей мочой. Гадко так. И мы стали спускаться вниз. По лестнице. Дядька сказал: «Сядь на корточки и ползи вперед». Я полз. Потом он опять взял меня за руку, и мы снова шли. Под ногами были камни. Я боялся споткнуться. И что-то гудело. Громко. И было жарко. Очень жарко.

Аркадий слушал, не перебивая.

— Потом раздался скрип, — продолжил Федя. — Это дядька открыл дверь, завел меня внутрь, захлопнул. Сказал, можно снять шапку. Я снял. Такая маленькая комнатка. Как кладовка. Там был топчан, на стенах большие ржавые трубы. С одной капала вода. В углу стол, на нем чашки и банка с окурками. Дядька сказал: «Сиди здесь и молчи. А то отца никогда не увидишь». И ушел. Закрыл дверь.

— И целых пять дней никто не приходил?

— Не-е, что вы! Этот худой приходил каждый день. А когда его не было, я спал, иногда плакал, стучался. А худой принес ведро, куда можно пописать, ну и… Еще принес воды, хлеба и колбасы. Сказал, что отец едет издалека, его везут. Но я уже не верил.

— А вчера?

— Вчера совсем рано он пришел, снова надел на меня эту дурацкую шапку. Я слышал еще один голос. Злой такой, грубый. Они взяли меня за руки, повели. Потом ехали на грузовике. В кузове. Меня кидало, я ударился о борт плечом. Больно. Они с двух сторон стали меня держать. Потом отвели куда-то, закрыли в какой-то тесной будке. Сказали стоять и не шевелиться. А потом открылась дверь, был яркий свет. И я увидел вас.

Аркадий помолчал.

— Федя, попробуй вспомнить ту комнату. Где ты сидел. Опиши ее подробно. Все, что помнишь.

Федя нахмурился, задумался.

— Там было темно. Одна лампочка горела. Топчан у стены. Трубы большие, ржавые. Вода капала — кап-кап-кап. Стол деревянный, весь в пятнах. На нем чашки грязные. Банка с окурками…

Федя посмотрел на Никитина снизу вверх:

— А папу мне никогда не найдут?

Аркадий положил руку на плечо мальчика:

— Твой папа погиб на войне, Федя. Он был героем. Он не вернется. Прости.

Федя отвернулся, чтобы никто не увидел его слез.

Аркадий встал, пошел к выходу.

Подвал с трубами и капающей водой. Где такое может быть? Котельная? Подвал дома? Техническое помещение?

Он шел по двору детского дома и мысленно пытался сложить что-то конкретное из тех смутных фрагментов, которые вращались в его сознании.