Памятник Кирову стоял на площади, окруженный цветочными клумбами. Аркадий пришел раньше, держа в руке букет астр — скромный, какой успел купить у бабки на углу. Жара спала, вечерело. Люди шли с работы, усталые, молчаливые.

Варя появилась из-за угла — шла быстро, опустив голову. Аркадий сразу понял, что что-то не так. Она подошла, подняла на него глаза, и он увидел, что она едва сдерживается.

— Варя, — он протянул ей цветы, — что случилось?

Она взяла букет, прижала к груди, но не смотрела на него.

— Аркадий, я не могу. Я не могу так больше.

— Что не можешь?

Она покачала головой, закусила губу.

— Сегодня приезжала комиссия из Моссовета. Отдел культурно-просветительной работы. Привезли… — Она запнулась. — Привезли женщину. Такую… с тонкими губами и взглядом… как у контролера в трамвае. Евдокия Спиридоновна. Сказали, что я некомпетентна. Что у меня в библиотеке творится непонятно что. Сначала убийство, потом похищение ребенка. Что я не справляюсь.

Аркадий взял ее за локоть.

— Кто это сказал?

— Заведующая отделом. Хотя видно было, что ей самой неловко. Она шепнула мне потом: «Это временно, Варенька». Но из горкома прислали эту Евдокию Спиридоновну, и теперь она всем командует. Отменила спектакли. Закрыла кружок рисования — не по профилю, говорит. Пересмотрела список книг для детей. Все жестко, все по уставу. Как в тюрьме.

— А ты?

— Меня отправили в отпуск. Пока разбираются.

Аркадий молчал. Варя смотрела на цветы в руках, на клумбу у памятника.

— Это из-за меня, — сказала она тихо. — Из-за Феди. Если бы я не организовала этот спектакль…

— Это не из-за тебя, — оборвал он. — Это из-за того, кто увел мальчика. И я его найду.

Она посмотрела на него. В глазах стояли слезы, но она не плакала.

— А если не найдешь? Что тогда? Меня уволят. Скажут, что я виновата. И будут правы.

— Не будут.

— Будут, Аркадий. Потому что я отвечала за детей. И один из них пропал.

Он взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем отсюда.

Они пошли по улице, мимо магазинов и закрытых лавок. Варя несла цветы, молчала. Аркадий тоже молчал, не зная, что сказать. Он привык бороться с бандитами, допрашивать убийц, но не умел утешать. Слова казались лишними, фальшивыми.

Свернули в сквер. Там было тихо, прохладно. Дети играли на площадке, старики сидели на скамейках. У входа стояла тележка с мороженым.

— Хочешь? — спросил Аркадий.

Варя кивнула. Он купил два стаканчика, они сели на скамейку. Ели молча. Мороженое было твердое, как глина. Варя откусывала маленькими кусочками, задумчиво.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда я была маленькая, мы с отцом каждое воскресенье ходили в парк. Он покупал мне мороженое и катал на карусели. Я думала, что так будет всегда.

— А потом?

— Потом война…

Аркадий доел мороженое, бросил стаканчик в урну.

— Пойдем на карусель, — сказал он.

Варя посмотрела на него удивленно:

— Что?

— На карусель. Покатаемся.

Она усмехнулась, покачала головой.

— Аркадий, мы не дети.

— Тем более.

Он встал, протянул ей руку. Она посмотрела на него, потом на карусель, где дети кричали и смеялись. Потом взяла его за руку, поднялась.

Карусель была старая, деревянная, с облупившейся краской. Аркадий заплатил дедку-смотрителю, они сели на скамейку. Дедок дернул рычаг, карусель поехала. Медленно, со скрипом. Варя держалась за поручень, смотрела по сторонам. Потом вдруг засмеялась — тихо, почти неслышно.

— Глупо, — сказала она.

— Может быть.

Карусель крутилась, дети визжали, дедок покрикивал. Аркадий смотрел на Варю, на ее лицо, и ему казалось, что на мгновение она снова стала той девочкой, что ходила с отцом в парк и верила, что все будет хорошо.

Карусель остановилась. Они слезли, пошли по аллее. Варя шла рядом, все еще держа цветы.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он не ответил. Они шли молча, и Аркадию казалось, что все будет хорошо.

Хотя он знал, что это неправда.