В одну из бессонных ночей, когда мобилизованные в соседнем кубрике выясняли отношения и пили, а кто-то курил в туалете казармы запрещённые законом вещества, я вдруг решил впервые за долгое время написать стих.

Стих плохой. Но какой контекст…

Я устал слушать разговоры и размышления об увольнении из армии. Устал от хождений в штаб в попытках понять, почему всё так. Мне надоело вилять, уклоняться. Я пошёл в кабинет отдела кадров и сказал: «Дайте мне экземпляр контракта». Я подписал контракт. Я понимал, что идёт война. Пусть её не замечает большая часть страны, пусть называют её специальной операцией, а не войной, но это война, имеющая экзистенциальное значение для моей страны, и поэтому меня из армии не уволят. Надеяться на увольнение сейчас сродни тому, как если бы в тысяча девятьсот сорок втором году красноармеец бросил винтовку со словами: «Я домой, у меня дембель». Глупо.

В эти дни мне доставляло удовольствие лишь общество Святого.

Святой — фактически мой ровесник, чуть старше меня. У него это был уже второй контракт. По первому он служил на флоте. Второй заключил во время войны, причём в пехоте. Когда мы с ним разговаривали на эту тему, он сказал, почему отправился на войну: «Я понимал, что мог отсидеться в такое тяжёлое для страны и народа время дома. Мог бы избежать мобилизации, как матрос по специальности. Но прошло бы несколько лет, и спросили бы: где ты был в эти годы? Что ответить? Дома?» Совесть заставила пойти его на фронт.

Он был аскетичен, скромен. Что для военных удивительно, он не матерился, не пил, не курил. В свободное время, даже будучи на фронте, в перерывах между трудной военной работой он читал Евангелие. Он всегда относился к людям с добротой и был открыт для всех. Понимал все грехи окружающих и не осуждал их.

Святой просто сидел на своей кровати, смотрел на движения казармы, где перед скорым свиданием со смертью все напоследок наслаждались грехами, и читал Слово Божие. В нём было понимание, почему эти люди грешат: жизнь их уже висела на волоске. И скоро возвращаться обратно. И может, это последний раз, когда можно напиться и купить за деньги женское тепло на одну ночь.

Святой получил первое ранение через пару недель пребывания на фронте. На посадке Тулы прилетел миномётный осколок в ногу. Когда мы с ним зимой встретились в полку, я увидел его случайно на улице. Он шёл с бывалым солдатом, прошедшим Чечню, получившим ранение как раз в день отступления из той школы. Бывалый и Святой увидели меня и удивились: «Ах, Латыш, ты, что ли?» — «Я не латыш, — говорю, — просто живу на границе с Эстонией». — «Рассказывай!» Бывалый сказал мне: «Слушай, я тебя когда впервые увидел, подумал: либо ты погибнешь первый, либо ты очень фартовый. Если ты сюда вернулся без ранения, походу, ты и правда очень фартовый». Действительно, подумал я. Статистика страшная. Из тех пятидесяти восьми человек, с которыми мы в сентябре пересекали ноль, только семеро остались в строю к декабрю. Не получили ранений и не погибли. Я был среди этих семерых.

Я был рад встрече со Святым. Мы часто вечером могли, сидя на подоконниках казарменных коридоров, рассуждать обо всём на свете. О войне, о стране, о религии. Он был очень интеллигентным человеком, начитанным, но до смешного профаном в технологиях. Я ему иногда, как своей бабушке, объяснял простейшие функции приложений на телефоне.

Беседы с ним меня успокаивали. Я часто от Святого слышал те слова, которые мне нужно было слышать, чтобы окончательно не сойти с ума. Судьба. Надежда. Бог. Суждено.

В беседе с ним я высказал важную для себя мысль: будь у меня возможность вернуться чуть назад во времени, я бы снова заключил контракт. Я уже не представлял себя без тех четырёх месяцев на фронте. Что случилось — то случилось. Я рад тому, что жив и здоров. Моё счастье было узнать всех людей, которых я встретил на войне. Моё счастье было пройти эти испытания. И нет смысла жалеть о том, что я оказался на войне.

Мне не хотелось возвращаться на войну. Хотелось, чтобы она быстрее закончилась. Но я понимал — война надолго. И сейчас переломный месяц, когда я или вернусь, или найду способ не оказаться там вновь.

Пытался выяснить судьбу Тамика. Я знал, верил в то, что одиннадцатого ноября он получил ранение и не умер. Я смог найти контакты его сестры. Она рассказала, что Тамерлан получил осколочные в мягкие ткани. Его продержали несколько недель в госпитале и вернули в свою часть, как раз таки ту, в которой я воевал. Там, даже не отпустив в отпуск, его поставили на ближайший рейс до границы. Он снова был на войне. Как и Данила. Как и Лемур. Как и Сокол. Как Старшина. Как десятки моих товарищей. Я думал об этом каждый день. Иногда становилось стыдно перед ними за прозябание в казарме.

В одно утро на построении у штаба нам объявили списки на отправку в Курск. Там был какой-то полевой лагерь из палаток, откуда людей распределяли на разные участки фронта. Отправляли туда, где не хватает людей и где нужно заткнуть брешь. Моя фамилия была в списке. Была там фамилия Святого, который не то что зарплаты, даже выплаты за ранение к тому времени не получил. Всего нас было двадцать восемь человек. Как будто самых проблемных собрали. Альтернативщик без военного билета, иностранные граждане без документов, целых три прапорщика, только вернувшиеся в армию из запаса. Все одинаково не получали зарплаты или были не так оформлены.

Нас погрузили в эшелон. На нём мы домчали до города Курск. Оттуда нас забрали грузовики и привезли в палаточный лагерь. Он оказался тем, чем я его и представлял: рынком работорговли. Первый день всех заставляли строить палатки и работать. Дальше смотрели поведение групп людей. Те, кто строил палатки плохо и плохо работал на остальных задачах, ставились на скорую отправку за ленту, по словам одного офицера, в «группу разминирования ногами».

Прапорщиков такое положение дел не устраивало. Они начали поднимать проблемные вопросы по деньгам и документам, что были у каждого из нас, перед генералами и прокурорами, обитавшими в лагере. Тех, кто задавал глупые вопросы, тут любили даже меньше тех, кто плохо строил палатки. На следующий же день нас погрузили в очередной эшелон и отправили куда-то во Владимирскую область на месячные курсы механиков-водителей боевых машин пехоты. Никто не знал, как реагировать на эти события.

Я разместился в вагоне, где было множество мобилизованных, едущих на идентичные курсы.