Перестал понимать, что происходит вокруг меня. Меня брали под руку люди, загружали то в один эшелон, то в другой. Я пытался засыпать в вагонах, лёжа на полках. Не получалось. Шёл в тамбур, закуривал там сигарету и смотрел сквозь окно на свою страну. Мимо неслись полустанки, леса, города и деревни, покрытые снегом. Почему-то холодно было внутри от вида Родины. Она казалась холодной и неприветливой. А может, всегда была такой. Мне не дали отдыха, не дали отпуска. Но и отправлять меня за ленту почему-то не хотели. Моё тело за неделю пережило перемещения из Подмосковья в Курск, из Курска во Владимирскую область. Я осматривал пространство своей страны, заглядывал ей изредка в глаза. Почему-то родная мать, которую я так любил, вдруг стала злой мачехой, воняющей водкой, потом, мазью берцев, соляркой и порохом.
На очередной пересылке я потерял твою фотографию.
Я пытался её найти. Выворачивал карманы, перебирал рюкзак. Она потерялась. Окончательно. Больше мне нечего приложить к сердцу. Я пытался молиться, но иногда забывал слова «Отче наш». А иногда прерывал внутреннюю молитву посторонними мыслями, далёкими от Господа Бога. Сигареты зажигались и гасли. Пьяный лай мобилизованных начинался в вагонах, казармах и по наступлении темноты затихал. Я не верил в хорошее, не верил, что когда-то была другая жизнь. Позабыл все слова о свободе и любви. Офицеры, продавщицы в магазинах, проводницы взглядом смешивали меня с толпой мобилизованных.
Мне почему-то было стыдно. Стыдно за дрожь в руках, за свои мёртвые глаза. У меня не было вопросов ни к Богу, ни к тебе. Разве что спросил бы у тебя, если бы вдруг встретились снова: а у меня глаза всё равно красивые?
В учебке мы пробыли месяц. Ничему не научились. Прапорщики всё за какую-то правду и права говорили. Возмущались, что мы, контрактники, живём как солдаты срочной службы — в казарме. Они говорили, что если мы находимся на курсах, мы на положении слушателей, и нам должно предоставляться служебное жильё. Ещё они всех надоумили написать отказ от курсов. Стопка отказов не имела никаких последствий. Нам пришлось от звонка до звонка прожить все дни в этой учебке.
Один из прапорщиков, слушая мою историю, негодовал. И по поводу выплат, и по поводу подписания контракта задним числом, и по поводу того, что мой рапорт на увольнение не приняли. Прапорщик говорил, что мы живём в правовом государстве. Я ему отвечал: «У нас прав нет, не было и не будет».
Я думал, что после окончания учебки у нас только один вариант — вернуться на рынок работорговли в Курске и ждать, когда нас заберут купцы полка, где поредел личный состав и требуются новые бойцы. Опять я буду воевать в составе чужого полка, к которому не имею отношения, опять мне не будут платить денег, опять будут проблемы с документами. У меня болела голова от осознания, что всё будет именно так.
Только мы приехали с учебки на рынок работорговли, заселились в палатку, к нам сразу же начали входить какие-то офицеры и требовать, чтобы мы работали. Прапорщики отвечали, что работать никто из нас не пойдёт. Мы здесь, говорили они, не ради того, чтобы строить палатки, и нам это не нужно. Офицеры возвращались с подкреплением. Приводили офицеров с более высокими званиями. Те начинали угрожать отправкой в группу разминирования ногами на самые сложные участки фронта. Прапорщики отвечали им матом, и на этом всё заканчивалось. Один прапорщик вышел на разговор со старшими лагеря. Вернулся и представил наш план. Мы малыми группами покидаем этот лагерь и едем в свою часть в Москву. Там делаем отметку о прибытии в командировочных листах и начинаем требовать решать наши проблемы.
По мне, план был очень глупый. Но все равно мне пришлось принимать в нём участие. Один прапорщик в шутку отметил, что нас двадцать восемь. Как панфиловцев.
Стоя у порога части в Подмосковье с ещё двадцатью семью «панфиловцами», я чувствовал страх. Мы пересекли КПП и попросили аудиенции у командира дивизии. Он вышел из штаба и начал с каждым индивидуально беседовать. Рядом с ним стояли его подчинённые, которые моментально исполняли его поручения. Поначалу комдив кричал на нас. Спустя несколько минут бесед с нами подобрел и отправлял в разработку решение проблем каждого.
Удивительно, но благодаря прапорщикам, которые высказывали глупую мысль о наличии у нас каких-то прав, с мёртвых точек сдвинулись многие дела. Так, я в течение нескольких дней получил полный перерасчёт, не без вмешательства военной прокуратуры, конечно. Разом на мою банковскую карточку пришла огромная сумма денег. Ещё меня исключили из списка этой части и готовили документы на включение меня в списки того полка, с которым я был на фронте. Я не совсем понял этого момента, но особо не протестовал. Я был очень вдохновлён таким исходом. Вдохновлён этой историей о двадцати восьми панфиловцах, которые смогли добиться соблюдения своих гражданских прав.