Была середина июля – духота и влажность такие, будто ты не в городе, а в огромной тарелке супа. Я сидел в кабинете и не мог дождаться, когда наконец установят оконный кондиционер. Снял трубку с громоздкого черного телефонного аппарата и набрал своего литературного агента.
– С ума сошел? – сказал он, едва услышав мой голос.
– Пока нет вроде, – сказал я. – Почему ты спрашиваешь?
– Прочитал то, что ты прислал, и зародились сомнения.
– А что такого? Если заметил, моего имени там нет.
– Заметил. Но с издательствами-то мне работать. Моя репутация на кону.
– Посмотри, сколько выходит дерьма. Это невыносимо. Я просто выразил свое отношение к происходящему.
– Понимаю, Монк. Уважаю твою позицию и даже готов признать, что это талантливая пародия, но кто ее напечатает? Те, кто выпускает книги, которые ты пародируешь, обидятся и не возьмут. И ладно бы только они – все обидятся.
– Значит, идиоты.
Я посмотрел на заваленный бумагами секретер на другом конце комнаты. На опущенной столешнице под стопкой медицинских книг в защитных футлярах стояла серая коробка.
– Так что мне делать?
– Рассылай.
– Как есть или с пояснительной запиской, что это пародия?
– Как есть, – сказал я. – Если не поймут, что пародия, их проблема.
– Окей, разошлю. По крайней мере в пару издательств, – вздохнул Юл. – Но не больше. Мне от этой вещи не по себе.
– Понимаю, – сказал я.
Инструменты мои остались в Лос-Анджелесе, и я тосковал по запаху дерева, клея и лака. Хотелось заноз, свежих мозолей, и чтобы глаза стали красными от древесной пыли. Уже не раз, стоя в гараже, я прикидывал, как уберу оттуда материнский “мерседес-бенц” и завезу настольные пилы и строгальные станки, электролобзики и штабеля пиломатериалов. Я купил несколько ручных инструментов, смастерил скворечник, покрасил его и подарил Лоррейн для ее сада. Затем стал ездить по антикварным лавкам Северной Вирджинии – в Фолс-Чёрч, в Маклин, а иногда и в Манассас, – покупая где фальцевый рубанок, где торцевой, где молотки, стамески и киянки, пока не собралась целая коллекция. Но не любоваться же на нее, поэтому я решил что-нибудь смастерить – так возникла идея прикроватного столика для матери. Работая фальцевым рубанком над скосом кромки столешницы, я думал о Фуко и о том, как он начинает с рассуждений о наших представлениях о языке, которые, по его мнению, ошибочны. Но доказательств в пользу своих представлений он не приводит, преподносит их как данность, не особо заботясь о том, верны они или нет. В мыслях о дискурсивных формациях я отступил от верстака и взглянул на себя со стороны. Снимать ясеневую стружку и думать о Фуко. Возникло ощущение, что сестра где-то совсем рядом.
Я был достаточно рослым, чтобы, играя в стритбол, подпрыгнуть и положить мяч в кольцо, но не был атлетом, из-за чего никогда не мог к кольцу пробиться. Мне нравилось отрабатывать броски, и смотреть за игрой тоже нравилось, но играть я не любил, потому что играл посредственно. Получив мяч, дриблил, высматривая, кто открыт для безопасного паса, отдавал этот безопасный пас и смещался на другую позицию на периметре. Однажды я играл на площадке недалеко от дома. Середина мая, солнечный день, суббота. Мне семнадцать, и никогда – ни до, ни после – я не чувствовал себя таким неуклюжим. Играем уже минут тридцать, и я безопасно перекидываю мяч другим игрокам, одновременно размышляя о Гегеле и его расистских замечаниях о восточных народах из-за их отношения к свободе личности, как вдруг меня вталкивают в “краску”, а со стороны выглядит, будто я рвусь к кольцу, и мне тут же возвращают мяч. Делаю дикий, отчаянный бросок, у которого нет ни малейшего шанса попасть в корзину; зрелище не для слабонервных. Парень из нашей команды спрашивает: “Ворон считал?”, и я говорю: “Нет, о Гегеле думал”.
– Чё?
– Был такой немецкий философ. – Вижу, как у парня на глазах вытягивается лицо, но мое, похоже, вытягивается не меньше. – Я думал про его концепцию истории.
В каком порядке последовали приводимые ниже реплики, не помню, но общий смысл такой:
– Навешайте ему.
– Фуфлософ.
– И из-за этого он промазал?
– Откуда ты такой взялся?
– А сейчас о чем думаешь?
– Угегеливай отсюда.
Идея романа: Сатирикон.
Оставим без внимания эту наглую выходку. Так сказал Фабриций Вейентон и затрясся от смеха посреди своей лекции о том, что мы считали религиозными убеждениями, а он называл болезненной одержимостью откровениями и пророчествами. И в самом деле, любой возвышенный сюжет – религиозный, политический или иного рода – в равной степени служил поводом для насмешек и косых взглядов. И в самом деле (опять), от него я узнал и принял без возражений, что именно соблазнительность словесной игры, к которой Вейентон относился с таким пренебрежением, является причиной того, почему многие из его учеников – молодые люди вроде меня – вырастают идиотами. То, что юношей влекут рассказы об опасностях, а не о повседневности, не подлежит сомнению. Пираты побеждают бухгалтеров. Отрубленная голова завораживает больше, чем заноза в заднице.
Академическое образование, подстраивающееся под столь низменный вкус, плодит исключительно пошляков. Риторы виноваты в том, что ораторское искусство пришло в упадок – пустые речи для пустых голов, напыщенность и притворство, и в итоге подмена понятий: краснобайство вместо красноречия.
В середине августа, оплатив счета матери и свои, я уже был готов согласиться и на мизерную зарплату лектора в Американском университете. Позвонил брату выяснить, смогу ли рассчитывать на него.
– Я на мели, – сказал Билл.
– Речь ведь не только о моей матери, но и о твоей, – сказал я.
– Мне даже с детьми видеться не дают, – сказал Билл. – Со своими бы проблемами разобраться.
– У тебя есть машина? – спросил я.
– Да.
– Какая? – спросил я.
– В смысле?
– Дорогая?
После долгой паузы он наконец сказал:
– Вообще-то машина не моя. Она в лизинге на балансе компании. Я зарегистрирован как юрлицо. Живу на зарплату, которой едва хватает.
– Может найдешь квартиру поскромнее? – спросил я. – Слушай, Билл, я ради матери работу бросил и в Вашингтон переехал. Сделай хоть что-нибудь.
– Продай дом и сними ей дешевое жилье.
– Кредит на дом выплачен. Что бы мы ни сняли, будет дороже.
– Но продать можно выгодно. Тысяч триста-четыреста на руки получить. И вот еще что, Монк… – На этот раз пауза была многозначительной, но недолгой, напомнив о его привычке смотреть в потолок прежде, чем что-то сказать. – Я завел отношения.
“Завел отношения” – интересный эвфемизм. Вышел из шкафа? Развел на деньги? Завел отношения.
– И что? – спросил я.
– Его зовут Клод.
– Мне-то какая разница, – сказал я. – Он что, француз?
– Хочу вас познакомить. – Голос Билла вдруг изменился, поплыл, но не так, как бывает, когда человек влюблен. Он интонировал иначе. Тянул слова – не совсем как типичный гей, но довольно похоже.
– Почему ты так разговариваешь?
Голос стал прежним. “Как?”
Я взял себя в руки и попытался вернуться к тому, что важно:
– А с Лоррейн как быть?
– Она-то при чем? Мы ей ничего не должны.
– То есть ты предлагаешь мне продать дом, поместить мать в дом престарелых и выставить Лоррейн на улицу.
– Что-то в этом духе.
Я повесил трубку.
На другой день утром я сидел за рабочим столом отца и смотрел на серую коробку в противоположном конце кабинета. Раздался телефонный звонок. Это был мой литературный агент.
credo quia absurdum est[32]
– Ты сидишь? – спросил Юл.
– Сижу, – сказал я, хотя в тот момент как раз стоял и смотрел в окно.
– Я отправил экземпляр в “Рэндом хаус”.
– И?
– Как есть, без пояснительной записки.
– И?
– Предложили шестьсот тысяч.
– Не может быть, – сказал я и сел.
– Старший редактор Пола Бейдерман хочет познакомиться с автором.
– Скажи, что он застенчив. – Я ликовал и одновременно бесился. – Что конкретно она сказала?
– Считает книгу правдивой. Назвала ее важной.
– А о том, как она написана?
– Сказала, что потрясающе достоверно и честно. Сказала, что это одна из тех книг, которую через тридцать лет будут читать в каждой школе.
Я ничего не сказал.
– Монк?
Я посмотрел в окно.
– Монк? Тебя что-то смущает?
– “Рэндом хаус”.
– Ага.
– Тяжелый случай, сам видишь.
– Тебя не устраивает сумма?
– Конечно, устраивает, – сказал я. – Только объясни им, что Стэгг Ли болезненно, патологически застенчив и что общаться с ним можно только через тебя.
– Вряд ли это прокатит.
– Прокатит.
В первый раз в жизни я оказался в безвыходном положении. Один в этом огромном доме с матерью и Лоррейн. Но скромный гонорар, который мне посулили за мою чудовищную книжонку, позволит мне организовать круглосуточный уход за обеими. Возможно, для пущего драматизма золотому дождю следовало бы пролиться несколько позже, учитывая внезапно развившуюся необязательность брата, долги сестры и мой долг сестре, но уж как вышло – так вышло. Новость о гонораре позволила иронически и горько вздохнуть. Может быть, в глубине души я счел, что мне наконец-то воздалось по заслугам. И уж точно еще больше возненавидел издательский рынок, который с таким рвением отыскивает и продает оскорбительную, пагубную для души чушь.
– Монк?
– Билл? Который час? Господи, Билл, три часа ночи!
– Извини, у нас только час.
– Что-то случилось? Ты в порядке?
– Как давно ты понял, что я гей?
– Слушай, давай в нормальное время про это поговорим. А то сейчас как-то уж очень рано. Вернее, поздно. Во всех смыслах. Ты гей. Живи с этим.
– Как давно ты понял?
Я сел и включил настольную лампу.
– Не знаю. Но уже порядком.
– Еще когда я в школе учился?
– Не знаю, может быть.
– Я сам тогда не знал, но уже был гей, да?
– Я ничего не знаю про эти вещи. Ты в порядке?
– Ты когда-нибудь испытывал влечение к мужчине?
– Не думаю.
– Ты ведь знаешь, как я отношусь к своим детям.
– Конечно, Билл. Я чем-то могу помочь?
– Как, думаешь, отец бы прореагировал, если бы узнал, что я гей?
– Тебе бы точно не поздоровилось.
– А мать как, думаешь, к этому отнесется?
– Не знаю. Зачем ей говорить?
– А почему не сказать? Или я должен этого стыдиться?
– Я не это имел в виду.
– А что?
– Можешь сказать ей, если хочешь. Но, во-первых, она не поймет, а во-вторых, ровно через секунду забудет. Поэтому скажи, если хочешь. Если тебе это так важно.
– То есть, по-твоему, я только о себе думаю.
– Вот опять: я не это имел в виду. Но вообще-то мы все только о себе думаем.
– Обойдусь без твоих банальностей.
– Ты позвонил, чтобы со мной поссориться?
– Нет. Я думал, что найду поддержку у своего младшего брата.
– Для этого мне необязательно быть геем. Как твой новый…
– Партнер, так это у нас называется. Или бойфренд. Можно сказать бойфренд. Его зовут Тед, он в порядке. Не знаю, где его сейчас носит, но он в порядке. У тебя кто-нибудь есть?
– Нет.
– Как книги? Много наторговал?
– Нет. Слушай, мне надо поспать.
Бип. Бип. Бип.
Часто люди стремятся улучшить среду обитания форели в ручье, создав под водой искусственное укрытие. А то и просто сбрасывают в ручей всякий хлам, думая, что рыба будет в нем прятаться. Бамперы, тележки из магазинов, собачьи будки. Как правило, рыба предпочитает естественные убежища с гладкими стенками, а не рукотворные с острыми краями. Но самое главное: если укрытие неподходящее и установлено в неправильном месте, течение огибает его и начинает подмывать берег, причиняя больше вреда, чем пользы.
Утром я прошелся пешком до площади Макферсона, там сел на метро и доехал до центра. Провел пару часов в Национальной галерее, перекусил в кафетерии, и впервые за долгое время пришло ощущение: можно жить. Даже подумал, что внезапно свалившееся благосостояние на какое-то время избавит от необходимости преподавать. Приятная мысль: уж очень мне не хотелось соглашаться на нищенскую зарплату Американского университета и читать целый обзорный курс деткам, которым одинаково безразличны что Мелвилл, что Твен, что Хёрстон.
Получив, как мне казалось, немалые деньги, я решил пойти посмотреть на то, что не измерить деньгами. Конечно, далеко не все в галерее нельзя было измерить деньгами (многие картины не стоили даже того холста или полотна, на котором были написаны), но кое-что действительно не имело цены, и этого хватило, чтобы мое внезапно обретенное богатство лишилось ореола. Глядя на Мазервелла, обольстительного и одновременно отталкивающего, я думал о Кокто и его фразе о том, что можно разрешить любую загадку, кроме загадки бытия. Стоял перед поздним Ротко (перистые мазки, темные тона, белые края) и думал о смерти, о своей смерти, о том, какой она будет. В отличие от Антуана де Сент-Экзюпери я не видел в смерти никакого величия. Для меня смерть так же пугающе проста, как жизнь, только вместо того, чтобы просыпаться каждое утро и что-то делать, ты не просыпаешься – и точка. Может, на картине этих красок и не было, но я увидел кремовый цвет кожи матери и темно-коричневый цвет моей. Самоубийство стало бы для меня актом не ярости и отчаяния, а только отчаяния, и мое эстетическое чутье не могло этого допустить. Подростком и в ранней молодости я убивал себя много раз, даже делал некоторые приготовления, но всегда зависал над предсмертной запиской. Знал, что как бы ни пыжился, получится формально, и не хотел, чтобы мои глупые романтические фантазии разбивались о банальную нехватку воображения.
Я попытался дистанцироваться от той роли, в которой оказался – роли художника, нажившегося на дешевой поделке. Не сказать чтобы продался с потрохами, но ведь и не отвернулся. Я подумал о своем столярном ремесле и о том, почему им занимаюсь. Как писатель, я инстинктивно стремлюсь выйти за рамки формы – это позволяет мне убедиться в ее наличии. Тут есть ирония, которую не так-то легко выразить, тем более обосновать. А древесина имеет структуру, запах, вес. Она реальнее слова. Древесина проста. Да, черт возьми: стол это всего лишь стол и ничего больше.
Не хотелось становиться частью людского потока, стекавшего по наклонному тоннелю на станцию красной ветки. Я немного прошелся, наблюдая за темнеющим небом, потом начал накрапывать дождь. После жары это было даже приятно, но потом полило сильнее. Дойдя до Нью-Йорк-авеню, я попытался поймать такси. Мимо проехали три или четыре свободных, и я вспомнил старую шутку: если двое черных захотят поймать в Вашингтоне такси, значит, они точно пойдут пешком. Я снова поднял руку, и на этот раз машина остановилась – наверняка только потому, что рядом с водителем-эфиопом сидел его друг, тоже эфиоп, и им было не так страшно. Оба оглянулись на меня, когда я назвал адрес, и один спросил: “Ты из Эфиопии?”, а другой сказал: “По виду из Эфиопии”. Я сказал: “Нет, я из Вашингтопии”. Закрыл глаза и задремал.
В наш дом на игру в бридж съезжались подруги матери. Вошла миссис Джонсон, вдова Лайонела Джонсона, владельца похоронного дома, и тут же принялась сюсюкать со мной, как будто мне десять: “О-о, маленький Монкси, ты у нас прямо атлет”. Ее сопровождала дочь примерно моего возраста. Она несла за матерью ридикюль и выглядела бесконечно уставшей – мне казалось, что я тоже так выгляжу. “Это моя дочь Элоиза”, – сказала миссис Джонсон. Затем она увидела мать и велела нам пойти побегать.
Приехали остальные, и вскоре за двумя карточными столами сидели восемь престарелых дам. У всех был артрит, из-за чего ни одна не могла перетасовать колоду, и все страдали деменцией, из-за чего ни одна не могла припомнить, кому была сдана последняя карта. А в гостиной восемь детей (всем примерно по сорок) сидели вокруг стола, держа в руках ридикюли, накидки и зонтики. Мы переглянулись и дружно сочли, что этого достаточно для выражения сочувствия. Затем закрыли глаза, чтобы немного вздремнуть.
– Слышь, ты, из Вашингтопии, – сказал водитель, – приехали.
Я расплатился и, зевая, побрел по дорожке к дому. На крыльце сидела Лоррейн.
– Дождичком наслаждаешься? – спросил я.
Она мотнула головой и посмотрела на дверь.
– Что случилось?
– Ее спросите.
– Мама в порядке? – В этот момент за узким оконцем у двери что-то зашуршало. Повернувшись, я увидел, что мать отодвинула занавеску и выглядывает наружу полубезумным взглядом. Потом раз – и отпрянула. – Что происходит?
– Она закрыла дверь на ключ и на засов, – сказала Лоррейн.
Если на засов, то мой ключ не поможет.
– А почему она тебя не пускает? – спросил я.
– Не узнает.
Я подошел к оконцу и постучал. Лицо матери (во всяком случае, нечто, похожее на ее обезумевшее лицо) снова мелькнуло за стеклом. Я заговорил с ней: “Мама, это я, Монк”.
– Прочь, – прошипела она. – Нам ничего не надо.
Я оглянулся на Лоррейн. Она пожала плечами.
– Мама, – сказал я, – пожалуйста, отопри.
Она опустила занавеску и опять исчезла.
Под дождем я вышел во двор, отошел от дома и присмотрелся к навесной крыше над крыльцом под окнами второго этажа. Кажется, в кабинете отца у окна сломана защелка.
Я полез наверх, а Лоррейн наблюдала с крыльца, так и не сдвинувшись с места. Кора у лагерстремии была скользкой, да и возраст напомнил о себе, когда я переваливался всей тушей на крышу. Я открыл окно и протиснулся внутрь, сбив стопку книг с подоконника. Поднял глаза и увидел мать.
Она сказала:
– Монкси, там кто-то стоит у двери и никак не уходит. – В руке у нее был пистолет тридцать второго калибра, который отец держал в прикроватной тумбочке. Она направила пистолет на меня и сказала: – Он может тебе понадобиться.
Я медленно подошел к ней, не сводя глаз с дрожащих пальцев, вцепившихся в рукоятку. Отвел от себя дуло и вынул у нее из рук пистолет.
– Я с ним разберусь, мама. Пойди к себе и приляг.
Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась в своей спальне. Потом проверил пистолет: он был заряжен.
Я отвез мать к врачу. Он сделал рентген грудной клетки и сказал, что у нее нет никакой легочной инфекции. Сделал КТ и сказал, что инсульта не было и что признаков атрофии мозга не видит. Дефицита витамина В12 тоже нет. Его насторожило лишь наличие амилоидных бляшек. Он задал матери несколько вопросов, потом немного подождал и снова задал те же вопросы. Мать сказала:
– Я же только что вам на все ответила.
Когда мы остались одни, врач посмотрел мне в глаза.
– Да?
– Скорей всего, мы наблюдаем раннюю стадию болезни Альцгеймера. Это может быть следствием склероза артерий, плохого кровообращения, целого ряда других причин. Мы не знаем. Да это и неважно, потому что, если я прав, сделать все равно ничего нельзя.
– А затормозить?
Он повертел головой.
– Что вы рекомендуете?
– Пока все не так плохо. Но в любой момент может измениться. То, что она вас не узнала, говорит о довольно быстром развитии болезни. Рано или поздно вам придется поместить ее в специализированное учреждение.
– Я не смогу ухаживать за ней дома?
– Это будет очень тяжело. Одну оставлять нельзя: уйдет и потеряется. Или причинит себе вред: упадет или еще что-нибудь в этом роде. Или причинит вред другим: пожар устроит, дверь забудет закрыть.
Перед глазами возникла мать с пистолетом в руках.
– На более поздних стадиях ей станет трудно передвигаться. Изменится личность. Она постепенно утратит способность мыслить, понимать, говорить. Тут уже никак не обойтись без круглосуточного ухода, и вам как минимум придется нанимать профессиональную сиделку. – Он снова пристально посмотрел на меня. – Я говорю о том, к чему это придет через какое-то время. Возможно, через несколько лет. Трудно что-либо прогнозировать.
– То есть может и через неделю?
– Маловероятно, но исключать нельзя.
Я поблагодарил врача, забрал мать, и мы уехали.
Лоррейн укладывала мать спать. Я был в гараже и смотрел на почти доделанный прикроватный столик. Пригляделся к острым углам столешницы и представил, как, задев их, мать ушибет бедро. Начал спиливать один острый угол и обнаружил, что на его месте образуется два острых угла. Я строгал, пилил и шлифовал столешницу до тех пор, пока она не стала почти круглой, но такой маленькой, что потеряла всякий практический смысл. Прямоугольные, сужающиеся книзу ножки не только не подходили к круглой столешнице, но были ей явно не по размеру. Кое-как приделав три ножки, я сел на свое изделие верхом. Оно было немного шатким, ну и пусть. В вакууме охватившего меня оцепенения любая опора была спасительной.
Мне было лет двенадцать. Отец как обычно приехал на выходные к нам на залив. Всей семьей мы доплыли на лодке до городской пристани в Аннаполисе и купили сэндвичи на уличном рынке. Я взял свой любимый с мягкопанцирным крабом в булочке с хрустящей коркой. День был не слишком жаркий. Дул ветерок. Полная благодать.
Билл помахал паре своих приятелей у лотков, словно собирался куда-то с ними пойти, но в итоге остался. Отец помрачнел: что-то в этом приветствии ему не понравилось.
Лиза сидела на длинной скамье на корме и читала, а я сидел на причале, упершись ногами в лодку, ел сэндвич и говорил ей, что тоже буду писать книги.
– Только не такие, как ты читаешь, – сказал я. – Я буду писать серьезные.
Лиза засмеялась.
– Да? Какие, например?
– Пока не знаю, но не эту фигню, – сказал я.
– Монкси, что за слова, – сказала мать.
– Фигня тоже нельзя? – сказал я.
– Завязывай, Монк, – сказал отец.
– Это не фигня, – сказала сестра.
Мать вздохнула.
– Полная. А я хочу написать книгу вроде “Преступления и наказания”.
Лиза засмеялась.
– Одну книжку прочел и думает, что самый умный.
– Если Монк что-то решил, значит, сделает, – сказал отец. И потом изрек одно из своих пророчеств. – Вы с Биллом будете врачами, Лиза. А Монк будет художником. Он не такой, как мы.
Я почувствовал себя гением и изгоем одновременно. Брат с сестрой смотрели на меня обиженно и насмешливо. Но Лиза, которой приятно было очередной раз услышать, что она станет врачом, переключила внимание на себя.
– А каким врачом, папа?
– Хорошим, – сказал отец. Он всегда ей так отвечал, когда она спрашивала, и Лиза от него отставала.
– А Билл? – спросил я.
На что отец ответил:
– Не знаю.
Дальше мы ели молча.