Втексте между абзацами, строками и даже словами могут стоять пробелы. Белые пятна текста, его контрформы, безусловно, являются частью повествования, несут на себе смысловую нагрузку, хотя чаще всего эта нагрузка ничтожна. Но что интересно: повествование всегда движется только в одном направлении – вперед, и контрформы движутся в фарватере. Пробел никогда не возвращает нас к предыдущему отрывку и не стирает уже прочитанного.

В сложившейся ситуации самым разумным казалось взять отпуск за свой счет. Поговорив с матерью, я убедился, что она действительно плохо ориентируется в происходящем, но не настолько, чтобы помещать ее в какую-нибудь богадельню. Она привыкла к своему дому, все в нем знала, знала Лоррейн, да и с Лоррейн в этом случае непонятно что было делать. Самым печальным было то, как буднично, без всяких эмоций я рассчитал, что через год мать, скорее всего, умрет и можно будет вернуться в Калифорнию. До чего же мне стало мерзко, когда я поймал себя на этой мысли.

* * *

Хуанита Мэй Дженкинс пришла на ток-шоу Кении Данстон. Популярная телеведущая выбрала “А жывём мы в гетто” для обсуждения в своем книжном клубе. На экране объятья, счастливые лица зрителей, потом гость и ведущая садятся рядом.

– Ниче так ты книгу накатала, подружка, – говорит ведущая.

– Спасибо, – говорит Дженкинс.

– Триста тысяч экземпляров продали, – произнося это, Кения качает головой и цокает языком.

Аплодисменты в студии.

– Я знаю, самой не верится, – говорит Дженкинс.

– Ох, и разбогатеешь, подружка! Книга – супер, но расскажи: как ты научилась вот так писать?

– Талантливая, наверное.

– Как пить дать. – Кения подмигивает в камеру, смех в студии. – Но прежде, чем мы поговорим о книге, расскажи немного о себе. Ты ведь, кажется, не из южных штатов, да?

– Нет, я из Огайо, родилась в городке Акрон. Когда мне было двенадцать, провела пару дней у родственников в Гарлеме. Столько всего увидела, что хватило на роман.

– Все персонажи такие узнаваемые и разговаривают прямо как в жизни! Честно скажу: я обалдела – это ж твоя первая книга. Где ты училась?

– Два года в Оберлинском колледже, потом переехала в Нью-Йорк.

– Любовь-морковь?

– А что, бывает иначе?

Смех в студии.

– Но не сложилось, – продолжает Дженкинс.

– Никогда не складывается.

– Это точно. Поэтому пошла работать в издательство. Посмотрела, как из рукописей делают книги, и подумала: а где книги про нас? Где наши истории? Ну, и написала “А жывём мы в гетто”.

Аплодисменты. Лица зрителей. Умиление. Улыбки.

– И попала реально в яблочко, – говорит Кения.

– Типа того.

– На фильм права уже куплены? – Кения снова подмигивает в камеру.

Дженкинс кивает.

– За мильоны?

Дженкинс смущенно уходит от ответа.

– Короче, кучу бабок огребла, да, подружка? – Кения шлепает гостью по коленке.

– А чем мы хуже белых? Нам тоже денежки пригодятся, – говорит Дженкинс.

Овации, одобрительный свист.

– Вот маленький отрывок из книги – открываю наугад, – говорит Кения.

– Йо, Шаронда, на пажар, штоль? – спрашываит Донна, када я выбигаю из дома.

– Не твая дела. Дапустим, ваптеку.

Аглядывуюсь на дверь, нет ли мать.

– Ваптеку? Че вдрук? – спрашываит она.

– Дагадайся, – гаварю.

– Хринасе, – гаварит Донна. – Опять залитела?

– Пахожа на то.

Зрители дружно ахают.

– Ниче так разговорчик воссоздан, – говорит Кения.

– Спасибо.

– Не хочу спойлерить, но мой любимый момент – когда Шаронда первый раз выступает с чечеткой в бродвейском шоу. Это такое мимими. – Кения улыбается, глядя на Дженкинс, потом поворачивается лицом к камере и демонстрирует обложку. – Мы говорили о книге “А жывём мы в гетто” Хуаниты Мэй Дженкинс. Спасибо, что остаетесь с нами.

– Спасибо.

* * *

У молодых врачей большие долги. Раньше я этого не знал, но теперь знаю. Учеба, расходы, связанные с организацией частной практики, оборудование. Тем более когда это целая клиника, как у моей сестры. Она зависела от государственных грантов и подрабатывала на полставки в другой больнице, чтобы сводить концы с концами. У сестры было оформлено страхование жизни, но большая часть страховых выплат ушла на погашение счетов. У матери были какие-то сбережения, но безбедной старости они не гарантировали. Хорошо хоть кредит на дом был полностью выплачен. Бывший кабинет отца требовал постоянных трат, просто какая-то бездонная бочка. И тут еще я превратился в совладельца женской консультации Юго-Восточного сектора. Хотел продать долю моей сестры, но два других совладельца – тоже молодые врачи – боялись, что они могут стать следующей мишенью, и не горели желанием выкупать мои акции, чтобы не оказаться еще больше привязанными к тому, от чего теперь подумывали избавиться.

* * *

врач 1: Вся эта затея с самого начала была сомнительной. По-моему, пора закрывать лавочку и уносить ноги, пока не поздно.

врач 2: Но ведь мы столько хорошего делаем.

врач 1: Да? Что, интересно? Раздаем противозачаточные таблетки и презервативы, которыми никто не пользуется? Лечим тех, кто считает, будто это нам надо, а не им? Ради чего? Думали, станем примером для беременных школьниц? А им на нас чихать.

врач 2: Никто не обещал всеобщего обожания.

врач 1: С обожанием-то как раз полный порядок! Нас обожают примерно так же, как подгулявшего родственничка. Только и ждут, когда он завалится спать, чтобы вытрясти из его карманов мелочь.

врач 2: Какая-то ты злая сегодня. Прямо как республиканка.

врач 1: Ну-ну, еще чем-нибудь пристыди. Теперь же модно стыдить. До чего дошло: знакомлюсь с кем-нибудь на вечеринке и боюсь сказать, чем именно занимаюсь. Говорю: “Я врач в женской консультации”. А в ответ: “Аборты, что ли, делаете?” – и смотрят как на убийцу.

врач 2: Всё так.

врач 1: И ладно бы только это. Новая форма политкорректности: сказать “у женщины должно быть право на аборт” еще можно. Но сказать “я за аборты” – сразу заклюют. (Пауза.) Мне реально страшно.

врач 2: А как же наши пациентки?

врач 1: Разойдутся по другим клиникам.

врач 2: Что бы сказала Лиза?

врач 1: Лизы больше нет.

* * *

С деньгами было туго. Я зашел на кафедру английской литературы Американского университета и спросил, нет ли у них работы. Дал свое резюме:

РЕЗЮМЕ

Телониус Эллисон

Гражданство: США

Номер социального страхования: 271-66-6961

Адрес: ул. Ундервуд, д. 1329

Вашингтон, округ Коламбия 20009

Образование

Калифорнийский университет, Ирвин, магистр изящных искусств

Специальность: литератор, 1980

Гарвардский университет, бакалавр искусств, 1977

Публикации

(книги)

“Личный опыт”, роман, “Тауэр пресс”, Нью-Йорк, 1993.

“Персы, роман”, “Лоуренс пресс”, Нью-Йорк, 1991.

“Второй провал”, роман, Издательство “Вымирающие виды”, Чикаго, Иллинойс, 1988.

“Сбрасывая кожу”, сборник рассказов, “Лоуренс пресс”, Нью-Йорк, 1984.

“Халдейские оракулы”, роман, Издательство “Безшансов” и “Лоуренс Пресс”, 1983.

(журналы)

“Алиби Еврипида”, рассказ, “Экспериментальная литература”, Санта-Круз, Калифорния, вып. 5, № 3, 1995

“Твен: трансформация памяти”, вымысел, “Путы теории”, весна, Техасский университет, 1995.

“Дом дыма”, рассказ, “Ланьярд”, вып. 7, № 1, Новый Орлеан, Луизиана, 1994.

“Последний зной страдания”, рассказ, “Топи Алабамы”, осень, Даллас, Техас, 1994.

“Карабкаясь вниз”, рассказ, “Бесчувственный нуар” № 45, Санта-Фе, Нью-Мексико, весна 1993.

“Ночные вложения”, рассказ, “Бесчувственный нуар” № 44, Санта-Фе, Нью-Мексико, зима 1992.

“Façon de parler[26]”, рассказ, “Рассинхрон”, Колорадский университет, зима, 1992.

“Решение Клема”, рассказ, “Последний рубеж”, Виргинский университет, вып. 20, № 2, 1991.

“Чужая жена”, рассказ, “Эсквайр”, Нью-Йорк, Нью-Йорк, сентябрь 1990.

Опыт преподавания

Профессор английского языка и литературы, Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, 1994–95.

Доцент, там же, 1988–94.

Внештатный профессор английского языка и литературы, консультант дипломников с отличием, Миннесотский университет, осень 1993.

Преподаватель, литературный мастер-класс в Беннингтоне,Беннингтон-колледж, 1992, 93.

Награды

Премия Тимсона за выдающиеся достижения в области литературы, “Персы”, 1991.

Трижды лауреат премии Пушкарта, 1990, 92, 94

Стипендия Национального фонда искусств в области художественной литературы, 1989.

Литературная стипендия имени Д. Г. Лоуренса, Университет Нью-Мексико, 1987.

Некоторые публичные выступления и лекции

1995 – Ратгерский университет

1993 – Мичиганский университет

Беннингтон-колледж

1992 – Колледж Вассара

Американский ПЕН-центр, Нью-Йорк, Нью-Йорк

1989 – Виргинский университет

1988 – Ратгерский университет

Членство

Общество “Nouveau Roman”

Ассоциация по изучению современного языка

Ассоциация писательских программ

* * *

Завкафедрой был дородным мужчиной с массивной головой, на которую я принялся бесстыдно таращиться. Он, конечно, заметил мой интерес к своему черепу – возможно, ему это даже польстило, но никак не повлияло на мои шансы.

– В лучшем случае смогу оформить вас на полставки, когда все вернутся из летних отпусков. – Он посмотрел в окно и устало поскреб свой кумпол. – Нам нужен лектор для обзорного курса по американской литературе на осень.

– Какой оклад? – спросил я.

– Что-то около четырех тысяч. Три девятьсот с мелочью. Скромненько.

Он снова уставился в мое резюме.

– За весь семестр? – уточнил я.

Огромная голова качнулась.

– Спасибо.

* * *

Весной ручьевая форель покидает свои нерестилища и устанавливает ареал, где она будет искать пропитание. В отличие от радужной форели, молодые особи ручьевой предпочитают более спокойные водоемы и растут медленнее. Лишь малая часть выводка остается в верховьях ручьев; большинство мигрирует вниз по течению, оседая в реках и озерах, где больше корма. При благоприятных условиях ручьевая форель может прожить двадцать лет. Из всех видов форелей ручьевая – самая хитрая и осторожная рыба.

* * *

Лоррейн была на кухне, стояла у плиты над кастрюлей с рисом. В неизменном желтом переднике поверх темного платья – я ни разу не видел ее в другой одежде. В детстве даже воображал, что у нее в комоде целая стопка одинаковых желтых передников: один – любимый, другой – для свадеб, третий – для похорон. Я сел за стол.

– Как самочувствие, Лоррейн?

– Хорошо, мистер Монк. – Она накрыла кастрюлю крышкой и перешла к нарезке овощей. – Вы правильно сделали, что вернулись домой ухаживать за матерью.

Я ничего не ответил; следил за лезвием ножа, крошившим сельдерей.

– Извини, если некоторые слова в моих книгах тебе неприятны.

Лоррейн явно растерялась от такой прямоты, но на движениях ножа это не отразилось: теперь она нарезала перцы.

– Если мои персонажи говорят “блять”, это вовсе не значит, что я тоже так разговариваю. Это искусство.

– Да, я знаю.

– А сама-то ты ругалась хоть раз? – спросил я.

Она опустила нож и чуть не прыснула со смеху.

– Случалось, мистер Монк. Есть ситуации, когда оно само вырывается.

– Истинно так, мэм. – Я смотрел, как она снова помешивает рис. – У тебя в Вашингтоне есть родственники?

– Нет. Раньше тетушка была, но ее уж давно не стало. Вы моя единственная семья.

– Грустно, – сказал я.

– Что вы, – сказала она. – Я по своей семье не скучаю. Я их никого не знала.

– Да я не о том. Грустно, что судьба забросила тебя в нашу безумную семейку.

– Безумную? – спросила она. – Нет, вы не безумные. А что не похожи на других – это факт.

– Спасибо. Скажи, Лоррейн, а куда ты пойдешь, если этого дома не будет?

Она закрыла кастрюлю крышкой и уставилась на нее.

– Не знаю.

– У тебя есть друзья?

Она отрицательно покачала головой, но сказала: “Найдутся”.

– А сбережения? – Теперь жалованье Лоррейн платил я и точно знал, сколько она получает. Деньги должны были оставаться, учитывая, что на еду и жилье она не тратила. – Накопила хоть что-то?

Она откашлялась, будто прочищая горло.

– Самую малость. Никогда не умела откладывать. Почему вы спрашиваете?

– Кто знает, сколько осталось матери. Что будет, когда ее не станет?

– Буду жить здесь и заботиться о вас, мистер Монк.

Я посмотрел на Лоррейн – старуху, практически ровесницу матери – и не нашелся что ответить. Поднялся из-за стола, пошел к двери, но на пороге обернулся и тихо сказал:

– Хорошо, Лоррейн.

* * *

эрнст кирхнер: Я радуюсь, нет, горжусь, что эти молодцы в коричневых рубашках жгут мои картины.

макс клингер[27]: Ты серьезно?

кирхнер: Подумай сам: как бы я себя чувствовал, если бы мое творчество нравилось таким нелюдям.

* * *

– Ты не заболел, Монкси? – спросила мать, присаживаясь на диван рядом со мной.

– Нет, – сказал я. – А ты как себя чувствуешь? Хорошо подремала?

– Подремала.

– Сделать чайку?

– Нет, детка, посиди. Отдохни. Я и так тебя загоняла. – Она посмотрела на камин. – Спасибо.

– За что?

– За то, что решил здесь пожить, – сказала мать.

Я хотел сказать, что не мог не приехать, но сказал только:

– Я люблю тебя, мама.

– Я по Лизе соскучилась, – сказала она.

– Я тоже.

Мать разгладила юбку на коленях.

– Мне еще повезло, что сама хожу. Даже по лестнице не задыхаюсь.

– Это замечательно.

– Лиза зайдет попозже?

– Нет, мама.

– А то я соскучилась. Может, я ее чем-то обидела? Она ведь рассталась с Барри.

– Не думаю, что ты ее обидела, мама.

* * *

Я позвонил своему агенту узнать, нет ли новостей о романе, но ему нечем было меня порадовать. Еще три издательства отказались его печатать. “Слишком заумно”, – пояснили в первом. “Не наше”, – отрезали во втором. “Нет коммерческого потенциала”, – сообщили в третьем.

– Что теперь? – спросил я.

– Хороший вопрос, – вздохнул Юл. – Написал бы что-нибудь вроде “Второго провала”, проблем бы не было.

В бокале на другом конце трубки звякнул лед.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А я разве что-нибудь сказал?

* * *

“Второй провал” написан в “реалистической” манере. Он получил хорошие отзывы и неплохо продавался. Это история чернокожего парня, который не понимает, почему его мать, похожая на белую женщину, сталкивается с повсеместным неприятием и презрением в черной среде. Когда мать совершает самоубийство, он решает бороться с дискриминацией, становясь террористом и расправляясь со всеми, кто повел себя как расист, независимо от их цвета кожи.

Мне было противно это писать. Противно это читать. Противно об этом думать.

* * *

Я пошел в бывшую комнату отца, которая по-прежнему называлась его рабочим кабинетом, но теперь там работал я. Сел и уставился на лицо Хуаниты Мэй Дженкинс на обложке журнала “Тайм”. Боль сначала свела ступни, потом поползла вверх по ногам, перекинулась на позвоночник, вскарабкалась по нему и проникла в мозг, заставив вспомнить целые куски из романа “Сын Америки”, и роман “Цвет пурпурный”, и радиошоу “Амос и Энди”[28]. У меня задрожали руки, и вокруг все словно пришло в движенье, деревья за окном зашевелили корнями, с улицы донеслось “йо”, “че”, “нада”, “фсе”, “никада”, – и хотелось чуть ли не вопить от обиды, что я так не говорю, и что мать так не говорит, и что отец так не говорил. Вспомнилось вдруг, как однажды я сидел на скамейке в парке, перебирая перочинные ножи из моей коллекции, и ко мне подошел какой-то дядька. Он спросил, чем я занимаюсь, и рот мой сам собой открылся и произнес: “Че нада?”

Я заправил чистый лист в отцовскую пишущую машинку. Я написал роман, точно зная, что, если он когда-нибудь станет книгой, на обложке не будет моего имени.

МОЕ ИЗВАРЩЕНИЕ

Стэгг Р. Ли

ВАН

Мать вылупилась на меня и Дебеллу и обзывает атребьем. С этого начинаица. Атребье, – орёт. – Пoзор рода человечискава”. Глядю на мать и гадаю чё такое “атребье”, вряд ли чё-то хорошее, паэтому встаю со стула на катором сидю, иду на кухню и хватаю здоровый нож. Она такая: “И чё ты с ним делать будиш, атребье?” Тут я её пыряю. Вгоняю нож в пузо и вытаскиваю весь красный, а она глядит типа не врубаица: ты чё меня пырнул? Пыряю снова. Крофь на полу, на столе, кап-кап-кап ей под ноги и тут сестрёнка как завопит, а я такой: “Чё ты вопиш, сестрёнка?” Та зенки выкатила и гаварит: патамушта ты мамку зарезал. Глядю себе на руки, вижу крофь и не понимаю чё ваще происходит. Снова пыряю мать. Пыряю патамушта мне страшно. Пыряю, патамушта люблю. Пыряю, патамушта ненавижу. Патамушта люблю. Патамушта ненавижу. Патамушта вырос без папки. Потом мать ползает по линолему, собирая свои кишки, а я выхожу на улицу. Стою на тартуаре как мазафака, кровищей вокруг себя капаю. Глядю на небо: где там Иисус, не видать. Потом думаю к кому из четвырёх моих бэбис севодня наведуюсь.

Просыпаюсь в поту, мокрый как свинья. Скидувую простынь, напяливую джинсы. Затягиваю ремень, здёргиваю джинсы на жопу. Футболка вонючая – пипец, ну и хрен с ней. Весь мир воняет, а мне чё нельзя? Я так щитаю. А мне чё нельзя? Вот мой принцып. А мне чё, нельзя? Одинацать-трицать утра. Иду через кухню глянуть, нет ли на полу крови. Жесть, а не сон канешна, просто жесть. Выхожу на улицу, глядю на небо и думаю, к кому из четвырёх моих бэбис севодня нагряну.

Мать Аспирины спуталась с ниггой по кличке Бешеный Пёс, к ней лучше не соваца. Кто хочет пулю в зад? Я нет. Мать Тайленолы шизанутая на всю голову, пушкой обзавелась, увидит – точно прившьёт, я ж ей денег так и не дал, хотя она три месяца клянчит. Мою старшую зовут Дексатрина, её мать по-прежнему по мне сохнет. Можно канешна зайти и разок ей вставить, но ведь потом не отвяжися. Пропадёш как кокс в молоке. Решаю двинуть к моему пацанчику Рексаллу. У нево синдроп дауна, но он норм. Нахрен ваще мозг в этом сраном мире? Без мозга лучше. Пацану уже три, но он вечно всё апракидываит. Вломил ему разок, так мать гаварит не бей – не виноват он. А кто, блять, виноват? Если мне сок на новые чиносы апракидывуют, я любому вломлю, плевать что алигофренд. Навещу Рексалла, я ж его папка. Я своих бэбис не бросаю.

Зовут меня Ван Го Дженкинс, мне диветнацать, и я на всех кладу – на вас, на мать и на копов. Все на всех кладут, а мне чё нельзя? Паэтому вместо чтоб тащица на Сентрал-стрит, где на жидовском складе работаю, иду к школе ждать мамку Рексаллла. Её Клеона зовут. Вабразила себе, что в абществиный коледж после школы пойдёт, медсестрой типа станет. Вабразила и хрен с ней. Можит и правда начнёт зашибать нормальные бабки. Только чё-то задаваца, блять, стала, типа думаит, я ей не пара. Сука. Зато к ней всегда можно подкатить и отаварица, когда её мамки нет дома. Тут она не задаёца.

Стою у школы, глядю на второй этаж и вижу таво урода, из-за каторава меня из школы попёрли. Я сидел себе на последней парте, не трогал никаво. Тут этот гавнюк подваливаит и начинаит прикапываца:

– Вас что-нибудь не устраивает, мистер Дженкинс?

Мы с Жолтым чилим, перетираем разные темы. Я глядю на Жолтого, типа не врубаюсь, чё это ваще за чел и чё он такое сказал, на каком языке, и мы с Жолтым угораем. Тут мазафака тоже угорать начинаит, чисто над нами. Замолкаю резко, глядю ему пряма в глаза.

– Чё это тя так насмешило, беложопый? – гаварю.

– Ты, дружище, – гаварит. – Ты меня насмешил. Хочешь свою жизнь в унитаз спустить – твоё право, но этих пацанов за собой не тащи. Сейчас всё при тебе, крутизна, гонор, но когда окажешься в мире, где ты всего лишь песчинка, и в двадцать, допустим, восемь останешься на бобах, потому что не сумеешь прочитать объявление на работу, тогда у тебя гонору поубавится. Поймешь, что ты лузер с крошечным хуем.

Пока он всю эту пургу гонит – мне пох, но када до хуя доходит, слышу смешки и зверею. Блять! Да у меня хуй в два раза больше, чем у нево. Вскакиваю и врубаю ему коленом по яйцам. Он сгибаица, и я хочу заставить его прямо тут отсосать, но тока вмазываю кулаком в белое рыхлое рыло. Рассекаю костяшки пальцев об зубы, от этава еще сильнее зверею. Приежают копы, оттаскивают меня. Ему скорую вызывают. Довыступался, ублюдок, хуй у меня видишли крохотный. Я из-за этава пидора школу не закончил. Щас бы работал как человек за зарплату в офисе, а не грущиком на жидовском складе.

До звонка на большую перемену ещё минуты две, тут нигга по прозвищу Вилли Вонкак выходит из-за угла и чешет прямо ко мне. Горланит госпел, каторый ни разу не госпел, он им уже всех достал. Шатаица, как джанки под кайфом, да он и под кайфом, почти валица, а я думаю: када под кайфом, ты то валишся, то взлетаиш, то вниз, то вверх – и от этой мысли меня прям ржака разбирает. Он поёт и шатаица и молица – ветру, тратуару, проежему автобусу.

– Господи Божа, – молица, – сделай так, чтобы нигги на этих улицах от меня севодня отстали. Пожалста, Иисус. Чтобы ни один сраный мазафака не пальнул в меня из окна своей тачки. Чтобы ни один джанки не угробил, польстившись на мой джанк. Чтобы ни один белый не упёк за решетку. Чтобы сын твой, принявший смерть на кресте за мою грешную жопу, не спешил со вторым пришествием, пока я не разгребусь со всем, что наворотил. (Тут Вилли видит меня.) Эй, я тебя знаю, нигга.

– Вали отсюда, джанки – гаварю.

– Джанки? Где ты видиш джанки? Сраный мазафака. Щас впыль сотру.

– Попробуй, сука, – гаварю и глядю в его красно-жолтые глазища.

– Я тебя знаю, – гаварит. – Я тебя знаю. Ты сын Клариссы Дженкинс. Сказал же, знаю. Сколько тебе сейчас? Восемнацать? Двацать? – Он ржёт и показывает на меня пальцем. – Я её еще в семидесятые дрючил. А чё, нигга, может, я твой папка.

Меня аж на дрож прошибло, чуствую – губы трясуца.

– Ща огребёш, если не заткнёшся.

– Хуйсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – гаварю.

– Свойсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – гаварю.

– Что мамка-то у тебя всё такая же жопастая? – И лыбица во весь рот. – Раньше жопастая была, но не слишком, в самый раз для этава дела. – Тут он хватает невидимую тёлку и давай дрючить воздух. – Кларисса, – поёт, – Кларииисса.

Если б не звонок на перемену, дал бы в морду. А так просто отступил. “Смотри, дед, доиграишся”.

Но джанки не отстаёт. “А ты и точно на меня чучуть смахиваиш”.

– Заткнись, блять.

– Вокруг глаз и рот.

– Ща точно вломлю, богом твоим клянусь.

Отступает.

– Ладно. Мир. Мир, – и взглядом даёт понять, что типа услышал. – Мир.

Наконец выходит Клеона, стоит-болтаит с каким-то ниггамажором. Подваливаю к ней и такой: “Хей, бэби”.

Клеона глядит на меня и ржёт, потом глядит на мажора и такая: “До завтра, Тайрел”.

– Ага, – гаварю, – лови её завтра. Ты ведь в этом поднатайрел.

Нигга лыбица и отваливает, садица в ярко-красный джип. При бабле мазафака.

– Во дела, – гаварю.

– А ты ваще кто, чтоб бэби меня называть? – гаварит Клеона.

– Папка тваево бэби, – гаварю.

– И чё?

– Чилаут, бэби. Пойдём к тебе, Рексалла хочу навестить.

– Я где щас, придурок? – спрашываит.

– В школе, – гаварю.

– А мамка моя где?

– На работе, – гаварю.

– Чё думаешь, я ребёнка с сидропом дауна аднаво чтоль оставлю?

– Ну, давай просто к тебе пойдём.

– Ага, размичтался, – гаварит и башкой вертит.

– Пойдём. Хочу тебе денег дать на алигафренда.

– Не называй его так, – огрызаица.

– Оки, оки. Денег дам и чучуть потрепимся.

Ржёт, запрокинув голову на жирной шее, потом глядит на меня.

– Думаиш, я тоже алигафренд?

– Ты ж ево родила.

– Не нарывайся, нигга, – гаварит. – Гони деньги прям тут.

– Нимагу.

– Чё так?

– Просто.

– Мне через час надо опять в школе быть, – гаварит.

– Будиш. Не парься. Зуб даю, – гаварю. – Получиш бабки, про Рексалла расскажиш – и всё.

Глядю по сторонам. Вижу тёлка какая-то щупаит меня взглядом, лыблюсь ей.

– Чё лыбишся? – гаварит Клеона.

– Сама же сказала я те никто, – гаварю.

– Пашли, кароче.

– А если мать с работы вернёца?

– Знаиш же, что её допоздна не будет.

Я люблю Клеону и ненавижу Клеону. У меня в башке два нигга размером с фигу. Нигга А и Нигга Б. Нигга А советует: остынь, бро, чё ты ей можиш дать, кроме голой жопы, пусть топаит в свою школу на матиматику, инглиш и соцуху – может, выберица из гетто. Это её шанс, риал шанс стать медсестрой – она ж правда этава хочит. А Нигга Б ржёт и подначиваит: да тащи ты эту сучку домой и всунь пару разиков. Чё за дела – с ниггой на джипе у тебя на глазах сюсюкаца. Зарвалась вконец. Она тебя поимела – теперь ты её поимей. А потом с мазафакой на джипе разберешся. Тащи давалку домой и отдери по полной. Вспомни как тебе с ней зашло, как она верищала ой-ой-ой больно. Взорви ей там всё. Нахуй школу. Нехуй быть медсестрой. Пусть сдохнет в гетто.

Тащимся к ней и вижу: пацаны в баскет рубяца. Думаю: я хренову тучу лет не играл. А раньше жог. Вылетал из-за дуги на слэм-данк, нефиг делать. Джампшот тоже был зашибись, но блять, как попасть в колледж и накалотить бабок, если ты никто и звать никак, а эти мазафаки тебя ещё из школы попёрли. А сосать у тренера, чтоб включил в команду, не моё. Нада было ломица, пока был в форме, пробоваца в “Лейкерс”[29]. Я б классно вписался. Шоутайм[30]: я и Мэджик[31]. Без всяких там тренировок, я и так всех рвал на паркете.

Клеона отпирает дверь, мы заходим, она оборачиваица и такая:

– Гони деньги.

– Неспиши, бэби, – мурлычу. – Давай ты мне сначала покажиш, где бэби спит.

– А то ты не знаиш, где бэби спит. Бэби спит в моей комнате, но туда мы точно не пойдём. Гони деньги.

– Налей хоть водички с лёдиком, – прашу.

Тяжело вздыхает и шурует своими ножищами на кухню.

Плюхаюсь на диван, гляжу – новьё. Лапаю обифку и думаю: вот сука, откуда здесь эта хрень. Тока из магаза.

Клеона возвращаица в комнату, суёт мне стакан с водой и стоит как дура. Я такой: “Диваньчик новенький”.

А она: “Ну и чё?”

– Откуда вы с матерью бабки на него взяли?

– Тебя не касаица.

– Ваще-то, – гаварю, – если мать моего бэби на мебель жопой зарабатывает, очень даже касаица. Можит, тебе мои бабки больше не нужны.

– Ты мне раз в месяц на Рексалла давать должен.

– Должен не значит обязан, – гаварю и глазами по комнате шарю. – Нихерасе у вас тут добра.

Отпиваю воды. Тёплая.

– А лёд где, сука?

Стоит пялица.

– Сорян, бэби, – гаварю, – С языка сорвалось. Иди ко мне, тут места вагон.

Пялица.

– Сядь уже, – велю.

Бухаица всей жопой аж диван трищит. Кладу руку ей на плечо – она вся настрёме.

– Да расслабься, Клеона, чё ты. Дома ж никаво нет.

Тычу пальцем в её сисяндру и шептю: “Тут мой бэби ужинает”.

Клеона настрёме но хихикаит.

Мну её буфера.

– Вот это сисяндра, – шептю. – Ну-ка посмотрим, чем ты кормишь маево бэби. Даш попробовать?

Она жмурица и типа такая: да. Оттягиваю её рубашку, глядю на лошадиный лифан. Пробую сзади расстигнуть, но, блять, не подлезиш. Велю: “Помогай давай”.

Клеона заводит руки назад – одну через голову под воротник, другую сбоку под рубашку – расстёгиваит мазафаку. Сисяндры вываливаюца, как подушки, как мешки с песком. Хватаю их и давай сосать. Она стонет, а я ей херню всякую шептю, чё в голову лезет, а сам тискаю и сосю, тискаю и сосю. На стенных часах адин час. Блять, у меня же стрелка с Жолтым и Тито в бильярдной, надо ускорица. Валю Клеону наспину и расстёгивую её штаны, про сисяндры не забываю, а она стонет. С такой жопы штаны хрен стяниш, но я стягиваю и вгоняю по самые помидоры. Бэм – и я уже в ней! Клеона вижжит, а меня прёт неподецки. Долблю как дятел, а она в слёзы, глазища на меня выкатила и орёт, чтоб слез. Но я уже в полтыке от кайфа, лыблюсь.

– Слезь, сказала, – орёт. – Слезь, мразь.

Это меня бесит. Чё за дела? Вытаскиваю и заливаю кончем их сраный новенький диван. Клеона в ахуе, рот открыла как дура. Потом шурует на другой конец комнаты и пялица на меня оттуда.

– Мама меня убьёт, – гаварит.

– Надо было думать перед тем как трахаца на новом диване, – учю.

– Ненавижу тебя! – вопит. – Ненавижу! Вали нахер из моего дома!

Натягиваю штаны неспеша, заправляю ремень. Глядю на её голую тушу.

– Ну ты и жирная, – гаварю.

– Вали отсюда!

– Без тебя разбирусь, чё делать, – и влезаю в кроссы.

– Ты меня изнасилил, нигга.

Ржу в голос.

– Изнасилил? Мать моего же бэби? Ты теперь моя тёлка.

– Ничё не твоя!

– Ты бэби от меня родила.

– Рексалл не твой бэби.

Жгу её взглядом. Она такая:

– Съел? Рексалл не твой бэби.

– Ну чё ты гонишь? Кто же тада заделал этава гидроцыпала?

– Тебя не касаица, – гаварит.

– Как бабки на алигафренда давать, так касаица.

– Ты мне ещё не цента не дал! – орёт. – Одни обищанья.

– Хотел севодня дать, но хрен теперь что получиш, – гаварю.

– Вали отсюда!

Ржу и неспеша иду к двери.

– Жирная шлюха, – гаварю.

– Рексалл не твой бэби, хоть и похож.

– Да мой он, не сомнивайся, – гаварю и подхожу к двери. – Я в матку пуляю без промаха. Я пульнул – ты залетела. Так это работает.

– Ты меня изнасилил! – вопит.

Ржу и вываливаюсь на улицу.

ТУ

От Клеоны чешу в бильярдную встретица с Жолтым и Тито. Жолтого зовут Жолтый, патамушта он светлакожий нигга, и башка у него типа рыжая. Тёлки тащаца от его гривы. Но Жолтый норм. Он мой карифан, он и Тито. Тито мы зовём Тито, патамушта его всегда тянет ПЕТЬ, тока он неумеет. Зато шебелюра как у старшего брата Джексона. Вижу Тито торчит у входа, смолит сигу. Я ему:

– Йо, бро.

– Сап, – гаварит.

– Чё тут торчиш?

– Фэтмэн сказал смолить теперь тока снаружи. Внутри низя.

– Хуяси. Чё за пул без курива?

– Его бильярдная. А я чё, Фэтмэн норм.

– Ага, он норм, – гаварю.

Тито бросаит сигу и гасит падошвай. Заходим. Внутри полумрак и Фэтмэн сидит за стойкой на своём табурете. Кивает мне, я ему.

– Я тут, – кричит Жолтый из дальнего конца зала, где играит с высоким прикинутым ниггой в шляпе. Рядом стоит другой нигга, ногти пилкой подпиливаит.

– Сап? – бросаю Жолтому. – Чё тут у вас?

– Абуваю клиента, вот чё, – отвечаит.

– Не факт, красавчик, – гаварит прикинутый нигга, спокоен как удав.

– А помойму факт, – ржёт Жолтый.

– Мажем? – гаварит Прикинутый.

Жолтый мнёца. Ясное дело: бабок-то нет.

Прикинутый вынимаит баксы. “По двацатке?”

– Не, бро, мазать не буду.

– Значит, не факт? На понт меня брал?

Прикинутый глядит на мазафаку с пилкой. Оба ржут.

– Апустил тебя нигга, – шептит Тито Жолтому.

– Бабок нет, – шептит Жолтый. Тито ему:

– Точно его абуиш?

Жолтый гривой трясёт – типа да.

– Вот дисятка, – гаварит Тито и на меня смотрит. Я такой:

– Блять, сука, Жолтый, смотри не просади.

Сую ему тоже дисятку, глядю на стол.

– Мажем, – гаварит Жолтый Прикинутому.

– Чудьненько.

Жолтый бьёт – и мимо, но такой: “Не ссы, шестёрку он всё равно не достанет”.

Глядю на стол и вижу: дивятка чотко между битком и шестёркой. Жолтый, похожа, прав.

– Без шансов, крутыш, – гаварю Прикинутому.

– Щенок должен хвостом вилять, а не тявкать, – отвечаит.

Тито такой:

– У-у-у, нигга тебя щенком назвал.

– Канешна, – гаварю, – я мамашу его атпердолил, вот он и злица.

– А у меня на твою не встал – ладно уродина, так еще и жирная, – гаварит Прикинутый. Я ему:

– Хуйсаси.

Прикинутый ржёт, биток прыгает через дивятку, бьёт по шестёрке и она чотко уходит в боковую. Нигга раскладываит по лузам остальные шары и сгребает бабки. Глядю на Тито, и так жалко десятки, что завожусь.

– Ты катала, – гаварю.

– А ты лох, – ржёт. Нигга с пилкой тоже угорает.

– Гони назад наши бабки, – гаварю.

– Не связывайся, – гаварит Жолтый.

– Не, бро, так не пойдёт.

– Послушай рыжика, – гаварит Прикинутый.

– Со слухом хуёво, – гаварю.

– А со зрением как? – Прикинутый, достаёт из кармана пушку и тычет мазафаку мне в нос. – Это хорошо видиш?

Пятюсь.

– Бери бабки и разбежались, – гаварит Тито.

– Тебя забыли спросить, красавчик, – гаварит Прикинутый, и они с Пилкой отваливают как два пижона.

Фэтмэн орёт из-за стойки сиплым голосом: “Чё там у вас?”

– Всё норм, – орёт Жолтый.

Тито выдыхает. “Сука”. Потом бьёт Жолтого в плечо. “Дисятку мою просрал”.

Глядю на дверь, потом на Тито и Жолтого.

– Мне бы пушку, – гаварю. А Тито такой:

– И чё тогда?

– Сперва магаз карейца в молле грабанём.

– Чё тебе этот кареец?

– Мазафака глаз с меня не спускает, када там торчу. Вором щитаит.

– Ты ж у нево регулярно тыриш, – гаварит Жолтый.

Тито ржёт. Я такой:

– И чё? Хули пялица?

Жолтый мне: “Включи башку, нигга”.

– Хрен ты выживиш с включённой башкой, – отвечаю.

– Думаиш ты в кино, да, нигга? – гаварит Тито. Достаёт сникерс и разварачиваит.

– Отломи, – просит Жолтый.

– Нада же, – гаварю, – вам скока лет, чтоб торчать от сникерсов? Мы ж реальные бабки срубить можем.

– И пулю жопой словить, – гаварит Жолтый. Я ему:

– Ссыкло.

А он мне:

– Ага, у тебя мамка такая жирная, что ей отдельный почтовый индекс присвоили.

– А у твоей мамки такая вонь изо рта, что тараканы бездуста дохнут.

– А твоя мамка копия Джей Эдгар Гувер.

– А чё с ним не так? – гаварю.

– Погляди на мамку – поймёш, – гаварит Жолтый.

– Хуйсаси, – гаварю. А он мне:

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Гавно на палочке, – гаварю.

– А ты просто гавно, – гаварит Жолтый.

– Нигга тебя гавном назвал, – ржёт Тито.

– Ссыкло, – гаварю и уже готов ему врезать.

– Где пушку-то возьмёш? – интересуица Тито. – Нужна пушка, чтоб добыть бабок. Нужны бабки, чтоб добыть пушку. Закалдолбаный круг, нигга.

Забываю про Жолтого и глядю на Тито.

– Бабки на пушку я достану, – гаварю. Иду к киям, выбираю один и стучу по столу. Вижу Жолтый занервничал. – Чё с тобой, нигга?

– Ничё со мной, – отвечаит. – С тобой чё?

Иду к нему и такой:

– Я думал мы неразлейвода. Чё вдруг зассал?

– Мы неразлейвода, – гаварит.

Подхожу вплотную, башку гну набок, он аж вспотел, на Тито косит – спасай, типа. Я ему:

– В глаза мне гляди.

Он такой:

– Кончай, Го. Мир, окей?

Лыблюсь и отхожу.

– Ага, мир, – киваю. – Мир, но к карейцу со мной пойдеш.

– Чё я-то?

– А то, – гаварю. – Поможеш проучить мазафаку. Щас главное пушку достать. Вон Прикинутый – пришёл, пушку из штанов вынул и в шоколаде. – Трясу башкой, глядю на Жолтого. – Ты ж его абуть собирался. – Опять лыблюсь, чтоб Жолтый не напрягался. – Не бзди, Жолтый. Мир.

Потом мы с Тито стоим в подворотне, курим косяк.

– Где ты эту дурь взял? – спрашывую.

– Брат подогнал, – гаварит Тито. – Забористая. – Глядит на меня и суёт косяк. – Слыш спрошу. Ты чё Жолтого так прижал?

– Да херня, ничё не имел ввиду, – отвечаю.

– Он реально очканул.

– Ему же на пользу. А то ведёт себя как ссыкло. Думаишь, он ссыкло?

– Не, бро, он не ссыкло.

Затягиваюсь и отдаю косяк Тито. Мимо подворотни по улице чешут два парня, проважаю взглядом.

– Во скока мне пушка встанет, как думаиш? – гаварю.

– Хрен его знает. Ты какую хочеш?

– Дивятку.

– Не знаю. Может, в соточку.

– Твой брат дивятку подгонит?

Тито пожимаит плечами.

– Спроси ево.

– Спрошу, – гаварит.

– Хоть выяснить, скока стоит.

– Спрошу, – повторяит.

Тащусь домой, притормаживаю паглазеть на крутейший красный мустанг-кабрибалет на стоянке у супермаркета. Вещь! Потом вижу: чёткая чёрная тёлка еще издали такая би-бип – снимает мазафаку с охраны. Я думаю: во сука, отжарить бы тебя. Пока возица с ключами у дверцы, подкатываю ближе и фигею – у тёлки весь фейс размалёван, прям боевой раскрас. Тут она меня видит, шыпит как змея, в руке перцовый баллон, ща брызнет. Сигаю в сторону.

– Остынь, куколка, – гаварю.

– Я тебе не куколка, – отвечаит.

– Я ж поглядеть тока, чё ты сразу.

– Поглядел – и хватит. Будь добр, отвали.

Ну не сука?

– Будь добр? – гаварю. – Ты откуда ваще? Из коледжа? Чем ты лучше меня?

– Ладно, – гаварит и дверцу распахивает. – Просто отвали. Без будь добр.

Пячюсь немного. Окей, типа.

Глядю, как она газует на своей крутейшей тачке и думаю: “Хуйсаси, тварь!”

Злоба такая, хоть вой. Весь мир воет. А мне чё нельзя?

ФРИ

Я вхожу, а мать сама тока припёрлась. Таскалась с сестрёнкой за продуктами. Глядю в сумку на столе, чё они там купили, а она сразу:

– Чё там забыл?

– Жрать хочу, – гаварю.

– Не начинай щас, сынок. Мне вам ужин приготовить нада, а потом ещё к сестре забежать.

– Чё теперь? – спрашывую.

– Да муж опять расходился, накостылял ей, – гаварит.

– Пусть пулю ему в жопу всадит, – предлагаю.

– Не смей так выражаца, сынок.

Ржу. Мать такая:

– Я серьёзно, Ван. И чтоб рядом с Тито я больше тебя не видила. Это добром не кончица, – и башкой трясёт чтоб позлить.

– Тито норм, – гаварю.

– Тито ванючка, – пищит сестрёнка.

– Заткни ибало, – велю.

Мать хрясь дверцой шкафа и вылупилась, в глазах огонь.

– Что ты сказал? Я не аслышалась? Или ремня тебе всыпать?

– Ага, попробуй. Лучше и своё ибало заткни, – гаварю и глядю ей прямо в глаза. Патамушта ненавижу. Патамушта люблю. Глядю ей в глаза, чтоб видила: я уже взрослый. – Не аслышалась, грымза, – гаварю. – Не ослышалась нихуя. Нехрена мной командывать.

– Господи помилуй, – шептит, а сама прям дымица вся. Прям так и хочет скавародку схватить и по лбу мне двинуть. Но нет, тока башкой трясёт.

– Поверить не могу, – гаварит.

– А ты поверь, сука.

Люблю.

Ненавижу.

– Ван, – пищит сестрёнка.

– Я в той комнате, – гаварю. – Зави, када пажрать приготовиш.

Иду в гостиную. Но и там слышно, как мать рыдаит, а сестрёнка её успокаиваит.

Врубаю телек, падаю на диван – весь просижманый, мазафака. Хочу такой, как у Клеоны с её мамкой. Клеона – сука, тварь продажная. Обнаглела вконец – вертеть жопой перед ниггамажором. Но я её приструнил: сунул разок и диваньчик их новенький кончем своим разукрасил. Запомнит, сука.

Глядю мульты, потом щёлкаю пультом, попадаю на “Могучих рейнджеров”. Дрянь канешна, но зависаю. Потом нахожу “Шоу Снуки Кейн” – жирная сука мелет как пулимёт, сто слов в минуту. Гости сплошные лузеры, я б вписался на раз. Снимают всю эту муть в Бербанке, за участие бабки платят – проверенная инфа. И из зала лезут с советами, лишь бы чё-нить вякнуть.

Мать зовёт на кухню. Иду, плюхуюсь за стол. Глядю в тарелку и такой:

– Чё за хрень?

– Рожки с мясом, – пищит сестрёнка. – Сухая смесь. Мы с мамкой вместе гатовили.

– Тада и в сортир спускайте вместе, – гаварю.

– Так, всё, умник хренов, пальцы веером распустил, нигга с полфига, – вскипаит мать и хватаит здоровый нож.

Сестрёнка бежит к ней, орёт: “Мама! Мама! Не нада! Пажалста, не режь Вана!”

– Пусть папробуит, – гаварю. – Ещё поглядим, кто каво зарежит.

Мать такая:

– Уйди с дороги, Дебелла.

– Нет, мама! Нет! Нет! – вапит сестрёнка.

– Всё, я пошёл, – гаварю и стул ногой атшвыривую. – Сами жрите это дерьмо, пока совсем жиром не заплывёте, мне пох.

Выхожу и дверью за собой хлоп.

Стою на улице, ночь. Копы с коптера светят лучом во дворы, и я думаю: сюда посветите, суки. Посветите своим сраным лучом, я хоть пойму чё делать. Потом думаю про мать. Я её ненавижу. Я её люблю. И про папку: хрен его знаит, где он. Может, в тюряге, а может, шлюх на панеле пасёт. Однохуйственно. Я всё равно его ненавижу. Бегу по улице типа как Форрест Гамп. Сам фильм я не видил, тока рикламу по телеку, но стока раз, что фильм можно не смотреть: как он чешет к тачдауну, и никто не может его завалить, или как сидит на скамейке и гонит про коробку шоколадных конфет. И я думаю: эй, я ж тоже шоколадная конфета в коробке. “Вот он я, Америка! – ору коптеру над башкой. – Открой меня! Узнай, какая во мне начинка!” Ненавижу своего папку.

Перехожу улицу у спортплощадки и вижу на светофоре ниггу на джипе. Подваливаю и встаю прямо перед ним в свете фар. Нигга щурица типа “чё за херня”, потом узнаёт меня и лыбица. Я тоже лыблюсь и ни с места. Он по газам – вжии, вжии – мотор рычит.

– Чё надо, мазафака? – гаварит.

– Тебя надо, нигга, – отвечаю.

– Отсосать хочешь, мазафака? – И глядит на ниггу, каторый рядом с ним в тачке. Оба ржут.

– Доставай, поглядю, – велю.

– Отвали, сука, – просит.

– Вылазь, – гаварю.

– Отсосёш в другой раз, щас некада, – гаварит и снова по газам – вжии.

Я ни с места.

– Дай хоть жопы попробовать.

Он пытаица меня объехать – но хрен.

– Уйди, нигга!

– Уйди меня, мазафака.

Сзади подкатывает другая тачка, сигналит. Нигга в джипе тоже сигналит. Та тачка выруливает на встречку и гонит мимо. Тут он выходит и дружок за ним. Он такой: “Чё за хуйня, нигга, в чём проблема?”

Подхожу вплотную, глядю в глаза: “В тебе проблема”.

Он оглядываица на дружка, тот джип сзади обходит. Пацаны на площадке побрасали мяч, облипили ограду и пяляца. Бью его в пупок, быстро, чтоб согнулся. Дружок чешет ко мне, получает ногой по яйцам, садица. Отдохни, мазафака, ты мне не нужен. Возвращаюсь к Джипу и теперь засаживаю ему по морде, чтоб тоже присел. Бэмц! Бэмц! Вламываю еще парочку – носяра в крошево, кровища фонтаном. Вся рожа в краске. Гляжу в его смазливые глазки и бэмц, бэмц – ставлю по фингалу на каждый. Пацаны с площадки чё-то орут, но я их не слышу. Нигга уже никакой. Лёг на асфальд, поливает его кровищей. Я ему:

– Ну чё, мазафака? Больше не будиш зарица на чужое? Отвяниш от Клеоны?

Молчит.

Пинаю его в бок – кровищей харкает.

– Я вопрос задал, нигга. Отвяниш или нет?

Мычит чё-то, но рот кровищей забит, не разобрать. Тут слышу над башкой копокоптер и даю дёру.

Чешу домой, валюсь на кровать в одежде, костяшки пальцыв ноют – пипец. Глядю на облупленный потолок и думаю про моих бэбис. Как я их ненавижу. Как я их люблю. Ненавижу. Люблю. Ненави…

И сница мне сон, будто я на острове – карибском или типа того. Тёлок вокруг овердофига – стройняшки с попками и ходят без ничево, одни нитки на сиськах, чисто для вида. Во, думаю, заибись тут тёлочки, улётные просто. Знаю, что любая мне даст, ну и начинаю считать, скока бэбис заделаю, и имена им сразу придумываю. Будут у меня Авлагина, Бисквита, Вазелина, Галиник, Дурманита, Егазита, Ёбелинда, Желизанна, Залупина, Иканья, Клитория, Латишаник, М’янмарина, Ниггерина, Отсосинья, Пастиша, Росс, Сиялла, Тымая, Уника, Фэнтэзи, Хихиша, Цапцарапа, Чупачупс, Шлюхендра, Щедротта, Энигма, Южанна и Ядрёна. Во, думаю, скока я тут тёлок отжарю. И сижу такой в шизлонге, пялюсь на их сочные попки. А потом глаза опускаю и вижу: там, где хуй торчать должин, гладко почти, тока маленький бугорок. “Блять, – ору, – у меня не хуй, а какой-то прыщик”. Чё я буду делать с этим прыщом? Тут и тёлки это увидели, пальцами тычут, а я ладонями прекрываюсь. Одна тёлка гаварит: “У этого нигги хуй крошечный, прям-таки бэбихуйчик”, – и ржут все, суки. Ржут и пальцами тычут, а я в воду бегу, прикрывшись руками. И в ледяной воде подплывает ко мне одна тёлка, хватает за руки, разводит, лапает между ног и шептит: “Ну и плевать, что без хуя”. Глядю – а у неё лицо плавица, и вот она уже не стройняшка с попкой, а старая грымза, а потом не грымза, а мать. Пыряю её ножом. Пыряю, пыряю, пыряю, пыряю, пока океан не краснеет от кровищи.

Тут я вскакиваю весь мокрый.

Утром за завтраком мать типа не помнит про нашу ссору, горланит гребаные госпелы. Сестрёнка подтягивает, а потом пищит:

– Мам, это какая песня?

– “Что за друг у нас в Иисусе”, – гаварит мать и зырк на меня. – Я про одну работёнку слыхала. – И подкладывает мне жареного бекона. – В Вест-Голливуде.

– Чё делать? – гаварю.

– Чё скажут. Не знаю. Вроде как машину водить.

Представляю себя за рулём, и мне это даже нравица.

– Водилой у белава?

– А что такова? – гаварит мать.

– У меня есть работа, – гаварю. А она:

– Так ты ж на неё не ходиш.

Жую бекон. И небрежно так:

– Давай адрес.

Мать идёт к столешнице и начинаит там рыцца. “Где ж я записала? Ага, вот!” Возвращаица и суёт мне бумажку с адресом.

Убираю в карман.

– Пойдёш? – гаварит.

– Падумаю. Не дави на меня.

– Я не давлю.

– Давиш.

– Не давлю.

– Давишь.

– Не давлю, безтолоч, – гаварит.

– Ага, безтолоч, – ржу. – Весь в папку.

– Пагавари у меня.

– Кто мой папка, мам?

Отварачиваица, блять, к раковине и начинает мыть грёбаную посуду.

– Как его хоть зовут? Есть же у него имя. Как папку сестрёнки зовут, я знаю. Даже видел его. В тюряге щас, да?

А мать мне:

– Хватит молоть языком, нигга.

– Мой тоже в тюряге? – не отстаю. – Или ты даже имени не знаиш?

– Ван, – пищит сестрёнка.

– Всё, я сваливаю, – и выкатывуюсь из дома.

ФО

Подхожу к зданию склада. Олд Фредди сидит на погрузочной платформе, курит и тока башкой трясёт када меня видит. Оглядываица на склад, потом снова на меня пялица.

– Чё? – гаварю.

– Безполезно, – отвечаит.

– Чё безполезно?

– Идти туда безполезно, – гаварит. – Уж, навернае, час прошёл, как Рейнолдс о тебе спрашывал. Где, гаварит, эта безтолоч? Если, гаварит, появица, передай, чтоб катился на все читыри стороны. Так и сказал.

– Чё? Уволил?

– А гаварят туго сображаиш.

– Не может беложопый меня уволить, – гаварю.

– А беложопый взял и смог, – гаварит Фредди.

– Пойду побазарю, – гаварю и иду к дверям.

– Дело твоё.

– Падумаишь, опаздал, – бурчу.

Фредди ржет в голос.

– На три дня опаздал, нигга.

Захожу в здание, там радио, блять, орёт, грёбаное кантри. Рейнолдс стоит у погрущика, трепица с мегаздоровым ниггой, который ему с утра до вечера жопу лижит. Только и слышно: “Биг Джим, пади сюда! Биг Джим, сделай то! Биг Джим, отсоси!” Рейнолдс поднимает башку и видит, что я иду.

– Фредди сказал я уволен, – гаварю.

– Так и есть, – отвечаит.

– Но за что?

– За то, что три дня на работе отсуствавал, вот за что.

– Я занят был, – гаварю.

– Зато теперь свободен, – гаварит. – Тут тебе больше делать нечива.

Глядю на него и прям руки чешуца вмазать, но Биг Джим с погрущика слез и встал между нами. Глядю на него и спрашывую: “А ты-то чё лезешь, домашний нигга?”

Биг Джим замахиваица, чтоб мне вломить, а Рейнолдс такой: “Погоди пацана калечить”. Потом ко мне поварачиваица: “Дуй атсюда, задохлик, пока Биг Джим отбивную из тебя не сделал”.

Глядю на кулачища Биг Джима и больше не возникаю. Разворачиваюсь и ухожу от этих ублюдков.

Топаю по адресу, что мать дала, в дом к тому типу с работой. Поишачу, думаю, пару деньков, срублю бабки, куплю пушку, а там уж сорву по-крупному. Может даже в Мексику рвану, попробую ихних сеньорит.

Дом на холме, да еще с круговым подъездом. Зашибись домина, у входа пара навороченных тачек. Одна красная с белой крышей, бмвешка-кабрибалет. Ни пылинки на мазафаке. На номере одно слово: “УЛЁТ”. Подхожу к двери, ищу звонок, а дверь вдруг раз – открываица. За ней нигга в розовой рубашке и бежевых штанах.

– Чем обязан? – спрашываит.

– Я это… к мистеру Далтону, – гаварю.

– Я мистер Далтон.

Понятно, я малость в шоке. Думал, к белому мазафаке ишачить пришёл, а этот черней меня. Слова все нахрен повылетали.

– Слушаю тебя, сынок.

– Я по поводу работы, – гаварю.

Тут к нему подходит жирнушка. Тоже чёрная и одета как горничная из кина.

– Ты сын Сэйди Дженкинс? – спрашываит.

Я такой:

– Да мэм.

– Мистер Далтон, – журчит жирнушка, – это сын моей подруги Сэйди. Я вам про него гаварила. Вы сказали нужен кто-то бассейн чистить и траву стричь, пока Фелипе в отпуске.

– Да-да, Лоис, – гаварит Далтон. Глядит на меня, руку протягиваит и мою трясёт. – Лоис тебе всё покажет. Я сейчас тороплюсь. Вернусь поздно, Лоис, не жди к ужину.

– Да сэр, мистер Далтон, – журчит Лоис.

Мы с Лоис глядим, как Далтон укатываит на своём крутейшем мерсе. Потом Лоис паварачиваица ко мне и раз – морда кирпичом. “Мне Сэйди про тебя рассказала. Тебе здорово повезло, сынок. Мистер Далтон многое может. Я дружу с твоей мамой. Вот почему ты тут. Понял?”

Я всё еще в шоке от домины и от того, что Далтон – чёрный.

– Слышиш чё гаварю? Ван, кажица?

– Ваще-то для всех я Го.

– Проходи, Ван, – Лоис впускаит меня и закрываит дверь. – Но смотри, сынок, один раз налажаиш, пулей отсюда вылетиш.

– Чё сразу наежать-то?

Она останавливаица и киваит. “Ладно, помогу твоей мамке. Как-никак подруга. Хочешь тут поработать?”

– А чё делать-то? – спрашывую.

– Подмитать, стричь кусты и траву, мыть машины, – объясняет. – Справишся?

Глядю по сторонам: мебель, картины, вазы – ваще атас. Во, думаю, срублю бабок, куплю пушку, потом вернусь сюда и натырю барахла. “Справлюсь”, – гаварю.

– Тока не ври, что хочеш работать, если не хочеш, – предупреждаит. – Я вранья не терплю. Соврёш – пулей отсюда вылетиш. Учти это.

– Всё будит ништяк, бабуля, – мурлычу. Подмазываюсь, типа.

– Думаиш я дурой до седых волос дожила? – гаварит. – Дерзить будиш, лучше сразу проваливай.

– Окей, – гаварю.

– Грязным не приходи. Перед работой мойся, – и башку воротит.

– А смысл? Всё равно ж вспотею и буду вонять.

– Но приходи чистым. Усёк?

Киваю.

– Чё, бежать домой мыца?

– Не умничай, – гаварит. – Иди за мной, покажу, чё делать.

Тащимся через весь дом – зырю по сторонам и фигею. Проходим комнату с баром, типа тусовочную – во, думаю, сюда потом под шумок вернусь. Выходим через стеклянные двери к бассейну. Нехилая лужа. Дно в разноцветных узорах, вода синяя, аж сверкает. Всюду скамейки со стульями, типа фешемебельный парк.

Лоис суёт мне метлу.

– Мети всё, что метеца, – велит. – Потом на совок и в пластиковый мешок. Мешки вон в сарайе.

Я такой:

– Грясь с улицы в чистый мешок?

Стоит пялица.

– Чё за бред, – гаварю. – Можно ж просто по сторонам раскидать.

– Делай, как я сказала, сынок.

– Окей.

Мету всё чё метеца. Потом еще граблями орудувую. Потом эта сука заставляет мыть пол в домике у бассейна. Если я до этого не вонял, то теперь воняю канкретно. Лоис оглядываит мою работу, кивает, но морда кирпичом. Велит прийти завтра и уходит в дом вместе со своей жирной жопой.

Решаю двинуть в бильярдную, узнать, чё там у Тито с Жолтым. Может, Тито угостит тако, жрать же охота. Прихожу, а Жолтый с Тито в пул рубяца.

– Куда пропал, нигга? – гаварит Тито.

– Работал.

Тито такой:

– Не мороч яйца, работал он.

Жолтый ржёт.

Тито бьёт по битку и выпрямляица.

– Нихера не работал. Я на склад ходил. Тебя выперли.

– Ага, а я всё равно работал, – гаварю.

– Где? – лезет Жолтый. Я ему:

– В Вест-Голливуде. – Беру кий и обхожу стол. Бью по битку. Жолтый мне:

– Эй, мы ж играем.

– Всё равно ты уже продул, – бросаю.

– Хули ты там забыл? – спрашываит Тито.

– Неважно, – гаварю.

– Нигга стримаица, – ржёт Жолтый. Я им:

– В доме у алигарха работую, окей?

– И чё делаиш? – прикапываица Тито.

– Подмитаю, – шептю.

– Чё-чё? – гаварит Тито.

– Подмитаю, – гаварю, и тут их ржа разбираит. – Хуй вам в жопу.

– Чё подмитаиш-то? – не отстаёт Жолтый.

– Площадку вокруг бассейна, – гаварю. – Доволен?

– Подметалой к беложопому нанялся? – гаварит Тито и сигу в зубы суёт.

Фэтмэн орёт со своево табурета: “Не кури здесь!”

– Я чё зажёг, мазафака? – Тито тоже орёт.

Фэтмен ему:

– Гляди у меня. – А потом типа себе: – Снаружи чё хотите делайте, мне насрать, но здесь я вам курить не позволю”.

– Достал уже, дед, – гаварит Тито.

– Я не подметала, – гаварю. – И он не беложопый. – Трясу башкой. – Меня со склада выперли, так? А мать как раз про одно место сказала. Пойду, думаю, гляну, мне ж на пушку бабки нужны. Припёрся, кароче, а чувак черней меня. И домина у него пипец, ахуеть можно. Картины на стенах, мерс, бмвеха. Я прифигел, если чесно.

– Чё нигга делаит? – спрашываит Тито.

Глядю на него.

– На чём разбогател?

– Без понятия. Но багатенький мазафака. Бассейн, блять, больше чем весь твой дом.

– Пушер, – влезаит Жолтый.

– Не, – гаварю. – На пушера не похож.

– Тада адвокат.

– Заткнись нахрен Жолтый, – огрызаица Тито. – Списочек накатай, – это он уже мне. – Хочу знать, чё у нево там имеица.

– Ага, жди. Тока шнурки поглажу.

Тито мне:

– Я думал мы неразлейвода.

– При чём тут это? – гаварю. – Я как бабок наколочу и пушку куплю, так сразу сдёрну отсюда.

– Не врубаишся, нигга, – гаварит Тито. – Наколотиш бабок, купиш пушку, а потом мы заявимся с твоим списочком, грабанём мазафаку и поделим всё по чесноку.

Я угораю.

– А сматываца как с грёбаной картиной подмышкой? – интересуюсь. – Не, лучше я карейца грабану и банк. Грабану и сдёрну. На бабки всё купить можно. А на картину хрен ты чё купиш.

– Мы загоним картину, дурик, – гаварит Тито и косица на Жолтого, чтоб не ржал. – Скупщику сольём.

– Где ты скупщика видел в нашем грёбаном гетто, нигга?

– А правда, где? – это Жолтый.

Тито ему:

– Заткни пасть, Жолтый. – А потом мне: “Пупок, что ль, развяжица списочек накатать?”

– Ладно, хрен с тобой, – гаварю. – Может и накатаю.

И Тито такой:

– Гаварю же, неразлейвода.

Бью кием по битку.

– Купи мне чё-нить пожрать, Тито.

– Окей, – гаварит.

Тито покупаит буррито в торговой тележке Сэмми через дорогу. Сэмми слепой, но доллар от пяти отличаит. Нипонятно как, но хрен подсуниш. Стоим жрём, тут мимо тёлочка чешет. Шорты обрезанные, обе булки наружу торчат.

Жолтый мне шептит: “Агонь жопа”.

Не отвечаю, тёлку разглядываю. Вижу, она тоже на меня пялица. Шурую следом и догоняю на углу.

– Хей, бэби, – гаварю.

– И те, бэби, хей, – отвечаит.

– Чё-то я тебя тут раньше не видел, – гаварю.

– А меня тут раньше и не было.

– Опасный райончик.

Оглядываит меня с башки до ног и такая:

– Ну.

– Так и будиш стибаца? – гаварю.

– А кто стибёца? – спрашываит.

Тут вспоминаю, что от меня потом разит, ну и такой:

– С работы иду. Обычно-то не воняю.

Ржёт. И я ржу.

– Тебя как звать?

– Кесра, – гаварит.

Киваю. Необычное имя. Прокручиваю в башке.

– А меня звать Го, – гаварю. – Ты куда сейчас, Кесра?

– Домой.

– Тебе скока?

– А тебе зачем?

– Мамка дома?

Вертит башкой.

– Гаварю же: опасный райончик. Давай провожу. Не против?

– Неа.

Тито мне кричит:

– Асторожно, нигга! Этой шмаре от силы читырнацать.

Мы с Кесрой уже улицу переходим.

– Тебе читырнацать есть?

– Дапустим, – гаварит. – Тебе-то чё?

– Ничё, – гаварю.

Глядю на Кесру, пока мы чапаим к её дому. Читырнацать, а сиськи уже на месте. Ростом, правда, не вышла и жирновата, но если сзади воткнуть и отжарить по-собачьи, она у меня, сука, залаит. А хули. Заделаю бэби номер пять.

– У тебя бэби есть? – спрашывую.

– Неа.

– А секс был?

– Есессно.

– Раз без бэби, считай не было, – учю. – Хочиш бэби?

– Ага. Кто же бэби не хочит.

– Я тебе зделаю, – гаварю.

ФАЙФ

Вобщим, приходим к ней, а там жирный хряк на диване дрыхнет, весь пивом провонял, дядя её. Она ржёт, пака мы мима крадёмся. А я такой: харэ ржать. Дядя ж здоровый, нахрен мне приключения на жопу.

– Не бэ, – гаварит Кесра. – Он ничё не зделает, даже если проснёца.

Попадаем к ней в спальню и она пихаит язык мне в глотку. Стаскиваю с неё свитер, а сисек-то под ним типа нет.

Я ржу: “Чё за херня. Ты ж плоская как доска”.

Сучка злица: “И чё теперь – не женщина?”

Целую её. “Ага, женщина она”.

Раздиваимся, я ложусь сверху и жарю её, жарюжарюжарю. Она, канешна, вопит, что больно и всё такое, но ей нравица. Точно знаю, что нравица, а то бы так не вопила. Ибу по первому классу. Потом встаю и штаны натягивую.

– Завтра опять придёш? – гаварит.

– Не, бэби, мне сюда никчему таскаца.

– А?

Верчу башкой.

– Подрасти сначала. Низя мне с тобой светица.

Не знаит, чё сказать и отходит к окну. Наконец, спрашываит:

– На понт берёш?

Я типа: включи мозг. А она мне:

– Нигга.

– И чё? – гаварю. – Сама тоже нихуя не женщина. Ибаца не умеиш.

Она в слёзы. Потом дядю зовёт. Мазафака в дрова, но жопу отодрал от дивана и чё-то бормочит.

– Ты кто? – типа.

– Конь в пальто, – гаварю и хочу пройти через его комнату к входной двери.

Тут этот хряк встаёт паперёк, и я вижу, что на нём пижама с клоунами.

– Давно себя видел, нигга? – гаварю.

– Ты о чём? – гаварит.

– В таком прикиде тока в цирке работать.

Тут эта сучка встаёт в проёме двери, вся такая жалейте меня, одеялом прикрылась. Хряк ей:

– Чё случилось?

А она такая:

– Он меня изнасилил.

– Чё за хуйня?

Тут он пытаица на меня бросица, грозит замочить, но я сигаю через диван – и уже у двери. Жирный ублюдок падаит и опракидываит банку с пивом.

– Ты у меня получиш, – хрипит.

– Это ты получиш, – гаварю. И глядю на Кесру. – Подарок в виде племянничка. Я в матку без промаха пуляю.

Кесра орёт:

– Я тебя ненавижу!

– А я тебя ненавижу, – отвечаю. – И чё?

Выбегаю из дома и ржу. Сначала бегу дворами – на случай, если у дяди пушка окажица. Выскакиваю на соседнюю улицу.

Мчу в бильярдную рассказать Тито и Жолтому про тёлку с её жирным дядей. Прямо вижу, как они угорают над моим рассказом. Уже темнеит, када сворачиваю за угол возле школы. Глядю: по дороге две фары ползут. Еле-еле. Это ищё кто, думаю, и узнаю джип. Из него нигги всей бандой выскакивают и ко мне. Я дёру. Нигги не отстают. Лезу на забор баскетбольной площадки. Кто-та хватаит за ногу. Лигаю и перемахивую через забор. Ныряю в тень, просачивуюсь сквозь дыру в стене и чешу дальше по переулку. Потом вламываюсь в пустующий дом и прячусь, прислушываюсь. Вроде отстали. Тока рядом дышыт кто-то. Я такой:

– Кто тут?

А в ответ:

– Кто тут?

И ржёт. Потом чирк – и спичку к свече подносит. Вилли-алкаш, мазафака.

– Потуш свечу, нигга, – велю.

– Да нет их уже, сынок, – гаварит. – Чё ты натворил?

– Мажор там один. Навалял ему, и он теперь с братками вернулся. Мазафака. Однаво встречу – прибью.

– Крутой ты, а?

Глядю в красные глазища за свечой.

– Ага, крутой.

– Я сам крутым был, – гаварит. Я ему:

– Ну, щас-то ты не крутой. Щас ты всмятку. – И ржу, патамушта клёвая шутка.

– Ещё и хохмач, а? Мамка-та как твоя?

– Мамку не трож.

– Родинка под сиськой на месте?

Встаю навешать ему люлей.

– Сядь, сынок, – гаварит, жостко так, точна не своим голосом.

Сажусь.

– Послушай меня, сынок, послушай чё скажу. Я свою жизнь угробил.

– В натуре.

– Заткнись и дослушай, – гаварит. – Ты хоть свою не гробь.

– Ты мне кто ваще, чтоб учить? – гаварю. – Хуй с горы.

– Неважно, – гаварит. – Просто не хочу, чтоб ты путался с кем ни попадя и огорчал мать. Ей и так несладко приходица.

– Достал уже, – гаварю. – Я пошёл. – И двигаю к двери.

– Твоя мать – хорошая женщина.

– А ты алкаш. И чё?

– Не гробь жизнь, – гаварит.

– Ага, и тебе того же, – гаварю. – И с Рождеством! И с Пасхой!

В бильярдной жирная шлюха, каторая там иногда ошиваица, увела Тито в дальний конец на минет. Это мне Жолтый сказал. Охота, канешна, глянуть, но нет. Шлюха и мне отсосать захочет, а я этава не люблю. Тито другое дело, он любому даёт сосать. Жолтый на меня пялица.

– Чё вылупился? – гаварю.

– Чё так вспотел?

Хочу расказать про мазафаку на джипе, но тада придёца сказать, что драпал.

– В баскет гонял, – гаварю.

– В баскет гонял? – и ржёт.

Я такой:

– Чё смешнова?

– Представил, как ты в баскет гонял, – гаварит. – Колись, чё взмок?

– Сказал же: в баскет гонял, – гаварю. – Отыбись.

Тито недалеко, ему всё слышно. “Чё там у вас?” – спрашываит.

– Ничё, – гаварю. – Тут нигга один на нервы мне действуит.

– Ага, – гонит Жолтый. – Мне тоже кой-кто на нервы действуит.

– Не нарывайся, мазафака, – предупреждаю и глядю сурово.

– Хуйсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – говорю.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Может, вам выйти и отсосать друг дружке? – предлагаит Тито.

Жирная шлюха дефилируит мимо. Машет Тито ручкой – типа пока.

Трясу башкой. “Как ты можиш давать в рот этой уродине?” – гаварю.

– Мамки твоих бэбис ещё срашнее, – отвечаит. – Эта хоть сосёт хорошо.

– Мамок моих бэбис не трож, – гаварю.

– Они ж те похуй, нигга, – гаварит. Достаёт сигу, чиркает спичкой.

Фэтмэн орёт:

– Не кури здесь!

– Дубак на улице, Фэтмэн. Затянусь и всё.

Фэтмэну, видно, не здоровица – он не спорит.

Жолтый мелит кий и лыбица.

– Так чё у тебя с малалеткой?

Я ему:

– Отаварил по полной.

– Чё может дать зассыха взрослому мужику? – гаварит Тито.

Глядю на него.

– Думаиш, ибать детей и клепать детей значит быть мужиком?

– Ты чё? – Я в шоке. – Чё за наезд?

– Разбивай давай, – гаварит.

Теперь мне реально паршиво. Играем молча. Тито смолит четвёртую сигу, бросаит окурки на пол. Фэтмэн подходит, глядит на Тито.

– Вот почему не хочу, чтоб курили здесь. Всё засрал.

– Отыбись, Фэтмэн, – гаварит Тито. – Тебе так и так подмитать.

– Ага, – лезет Жолтый.

Фэтмэн бурчит и идёт назад к своему табурету за стойкой.

– Вы чё-нить знаите про мазафаку Вилли Вонкак? – спрашывую.

Тито кладёт в лузу пятёрочку и глядит на меня.

– Ты про алкаша у баскетбольной площадки?

– Ага, – гаварю.

– Встречал, – гаварит. – А чё? Нахрена он тебе?

– Нинахрена.

– Чё тада спрашываиш? – лезет Жолтый.

– Отыбись, – гаварю.

– Хуйсаси, – гаварит.

– Доставай, мазафака.

– Я б достал, да жалко тебя. Ещё заплачиш от зависти.

– Вы себя слышите? – гаварит Тито. – Вам чё, по двинацать? Херней страдаете.

– Достали вы меня оба, – гаварю им и ухожу.

СЕКС

Утром встаю и мою подмышки, патамушта воняют после работы и вчерашней ёб-сессии. Труселя тоже чистые надеваю, потом сажусь на кровать и глядю на часы с Микки Маусом – я их во время беспорядков себе надыбал. Тада нигги надо мной угорали, пальцами на часы показывали. У самих видаки и стереосистемы, а мне, блять, часы эти грёбаные понравились. Про Диссиленд напомнили. Я всего раз там был и помню тока главную улицу и как подумал: “Вот бы где жить”. А чё, мне похер, что нигги угорали над моими часами. Пашут же. Время идёт, стрелки крутяца, типа намикают: ты тоже крутись. Ничё, две недельки повкалываю и скоплю на пушку. А потом гляди в оба. Где Ван Го? Пиф-паф, иго-го. Был да сплыл.

Выхожу на кухню, а сестрёнка уже за столом хлопьями зафтракает.

– Вкусное гавнецо, да, сестрёнка? – спрашывую.

Мать у плиты, оборачиваица и такая:

– Не выражайся при ней, сынок.

Игнорю. Мать мне яишницу поддвигаит. Сажусь и жру.

– А чё, мяса нет? – гаварю.

– Нет, тока яйца.

Думаю встать и уйти. Тока яйца? Чё за херня? Но жрать-то охота, ну и жру.

– Как тебе новая работа? – гаварит мать.

– Ничё, – отвечаю.

– Лоис рассказывала она там как во дворце.

– Не как, – поправляю. – Это риально дворец. Нигга при бабле.

Мать такая:

– Не смей так называть мистера Далтона.

А я ей:

– Ты ж меня так называиш. Чё, если при бабле, то не нигга? А я нигга, патамушта без бабла?

– Цыц, нигга, – гаварит.

Мать на меня глядит, я на неё, и мы как заржём. Кайфова снова поржать с мамкой. Ржём несколько минут. Потом я такой: “Всё, мне на работу пора”. А она: “Окей, нигга”. И опять ржём.

Сажусь в афтобус на Голливуцкие Холмы. Внутри себя продолжаю ржать с мамкой. Она мне три доллара перед уходом сунула. Вобщем, качу в афтике, входит белая тёлка и садица напротив. Прикид деловой, сразу видно на работу преца. Я такой:

– На работу?

Кивает и в окно пялица. Я опять:

– Где работаиш?

– В магазине, – отвечаит, на меня не глядит ваще.

– Чё за магаз?

Молчит.

– Чё за магаз?

Мимо.

Наклоняюсь вперед, упираю локти в колени.

– Боишся, что завалюсь к тебе на работу и поздаровуюсь?

Трясёт башкой.

– “Здорово” скажу, а тебя босс потом спросит: “Чё за нигга?” Этава боишся?

Тёлка встаёт и уходит в конец афтика. Рядом сидит старая негритиха и пялица на меня. Я ей: “Чё вылупилась?” Глаза отводит.

После афтика шурую ещё шесть кварталов. Жесть. Видно, када бабла завались, афтики рядом с домом не по кайфу. Может, их выхлопы раздражают. А может, пассажыры. Откуда я знаю. Тащюсь вверх мимо огромных домин и вижу: садовники на меня косяца. Большинство узкоглазые, взгляд недобрый, сразу хочица поскорей купить пушку и грабануть маево карейца. Блять, мазафака.

Иду по аллее к дому. Далтон нафвстречу катит, сигналит из тачки. Машу ему как дебил. Сую руки в карманы. Подхожу к двери, а Лоис уже ждёт, на часы пялица.

– Опаздал, но несильно, – фыркаит.

– У меня часов нет, – гаварю.

– А я тут при чём? Ты теперь зарабатываиш, вот и купи.

– Нахрен они сдались? Беложопые время выдумали, пусть сами по нему и живут.

– Нигга, ты крейзи, – гаварит Лоис.

Ржу, патамушта утром мамка меня тоже ниггой обозвала. И Лоис ржёт, хоть и не знаит, о чём я ржу.

– Проходи и за работу, – велит. – Первым делом машины вымой. – И ведёт меня в комнату за кухней. – Ключи вот тут в шкафчике. Машины в большом гараже, все читыри. Выводи по одной и мой.

– Как выводить? – спрашывую.

– Сказала же: ключи в этом шкафчике, чё неясно? – гаварит.

– За руль, что ль, садица?

– Ейбогу придурок, а я думала тока с виду.

Тачками дают порулить, во круть! Я в такой эйфории, что даже не огрызаюсь за придурка. Сгребаю ключи – и в гараж. Распахиваю двери, и вот они тачечки. Неясно тока нахрена их мыть. Сверкают так, что ослепнуть можна. Адна маленькая, красная, салон у самой земли – Феррари. Сажусь за руль – полный улёт, всё в коже, жаль Тито с Жолтым меня не видят. Завожу мазафаку и очко от страха сжимаица. Врууум! Движок мощняга, но, блять, как бархатный. Надо, думаю, када-нить обзавестись такой же. Тока чёрной. Внутри чёрной, а снаружи чёрной с красной полосой посередке. Врубаю переднюю передачу и выкатываюсь во двор, сердце ахуеть как колотица. Кабамада, кабамада, кабамада – во как колотица. Глушу мотор и вылезаю. Хлопаю дверцей, отхожу и пялюсь – хочу представить, как за рулём смотрелся.

– Кончай мечтать, нигга, мой давай, – кричит Лоис от стеклянной двери.

Беру шланг с ведром из сарая, обливаю мазафаку водой, тут из дома выходит ахуенная сучка в бикини, и я думаю, блять, ща риально концы отдам. Сучка кладёт полотенце на один из шизлонгов вокруг бассейна и прыг в воду. Ваще без брызг. Пялюсь в ту сторону, но с таво места, где тачка, не видно нихера. Иду к живой изгороди на тёлочку глянуть. Но она видит, что я глядю, и я не глядю. Тачка сзади осталась, стою как дурак. Блять, думаю, не стой, иди домывай эту грёбаную тачку. Иду, намыливаю мазафаке бока, вдруг слышу оклик. Глядю – у изгороди сучка в бикини.

– Ты, ты, – кричит. – К тебе обращаюсь. Пади-ка сюда.

Иду и чё-то очко сжимаица. Ну и злюсь, патамушта ненавижу када мне страшно.

– Как тебя зовут? – гаварит и прям обжигает глазами.

Я такой:

– Ван Го. Ван Го Дженкинс. Для друзей просто Го.

Она такая:

– Го. Клёвое имя. А я Пенелопа. Пенелопа Далтон. Давно тебя папка нанял?

– Вчера, – гаварю. И чё-то мимо глядю, не могу в глаза.

Она мне:

– Надеюсь, нормально платит? А то папка у меня прижимистый.

– Нормально, – отвечаю.

– Тебе сколько лет?

– А тебе зачем?

– Просто.

– Двацать.

– Мне двацать два, – гаварит. – Универ вот только закончила. Стэнфорд. А ты? Учишся?

– Нет.

– А школу закончил?

Я такой:

– Мне это… тачку мыть надо. – И прям с души воротит.

Она мне:

– Эй, я не хотела тебя обидеть. Может, еще потом поболтаим?

– Ага, – киваю.

– Слушай, а ты водить умеешь? – спрашываит.

– Само собой, – гаварю.

Она такая:

– Супер. Я мигом.

Вобщем, намыливаю тачку и думаю: чё этой сучке от меня надо. Весь на нервах, жду и гадаю. Смываю шампунь и сажусь на бампер.

Лоис из дома орёт:

– Чё сидиш? Тебя не сидеть наняли.

– Дочь мистера Далтона подождать просила, – объясняю.

Лоис выходит из дома.

– Это ещё зачем?

– Не знаю.

– Осторожней смотри, сынок.

Я такой:

– Ты о чём, бабуля? Не догоняю.

– А ты пошевели башкой и догониш, – гаварит.

Тут из дома выходит Пенелопа Далтон. В платье как короткая комбинация.

– Ты куда это собралась? – рычит Лоис.

Пенелопа ей так небрежно:

– Я попросила этого молодого человека… – И пялица на меня. – Как там тебя?

– Ван Го.

– Во-во. Я попросила Вана свозить меня за покупками.

Лоис такая:

– Господи-помилуй!

А Пенелопа ей:

– Уверена, что помилует.

Лоис косица на меня злобно и шипит:

– Смотри без глупостей.

А я думаю: блять, я ж не маньячела. Глядю на неё недобро и лезу в тачку. Пенелопа тоже лезет, причем не назад, а рядом. Фигасе! Меня аж потом прошибло.

– Погнали, – гаварит.

– Чё, прям так? – уточняю.

– Прям так, – гаварит. – Давай, Ван, газуй.

Никто меня Ваном не зовёт. Все зовут меня Го везде и всюду. Но я молчу. Ваще-та мне даже нравица, када она зовёт меня Ваном.

– Куда ехать?

– В “Роуз”, – гаварит. – Это в Санта-Монике. Ты рули, а я дорогу буду показывать.

Последние слова она нарошна растягиваит, и я опять на нервах, гадаю, чё они значат – может, намёк.

Подыжаем к крутейшиму рестику, у входа не протолкнуца. Блонды в тёмных очках, беложопые качки в рубашках нараспашку – торсами форсят. Но Пенелопе внутрь не нада, ей нада подобрать какова-то ниггу. Она выходит из тачки, находит его, они обнимаюца, потом оба плюхаюца назад.

– Всё, Ван, погнали, – велит Пенелопа.

– Куда? – спрашывую.

– Давай к тебе на раён.

Пялюсь на неё в зеркало. Потом на ниггу пялюсь. Рубашка шёлковая, на цепочке темные очки болтаюца. Пенелопа такая:

– Хотим поглядеть, где ты живешь.

А нигга:

– Ага, братан.

– Ван, это Роджер. Роджер, это Ван. Он на отца работает.

– Ну, круто, – гаварит Роджер. – Прокати на раён, в баскетбол сыгранём, может, травки курнём, жареной курочки грызанём. – И ржут оба.

– Погнали, Ван, – гаварит Пенелопа.

– Не знаю. Это ж отца твоего машина, – гаварю.

– Это моя машина, Ван, – гаварит. – Давай, покатили.

Пенелопа откидываица назад и пялица на меня в зеркало. Потом такая:

– Классный у меня папочка?

– Ну, типа, – отвечаю. – Нанял меня.

– Он, между прочим, твой район мощно поддерживает, – гаварит.

– Это как? – спрашывую.

– Кредиты даёт и юридические услуги по дешёвке предоставляит.

Роджер ржёт в голос, потом такой:

– Кароче, наживаица на нищете и нещастьях.

Гогочут хором и Пенелопа ему:

– Фильтруй базар, Роджер. А то вдруг Ван папке на тебя настучит.

Чуствую – ща взорвусь. Надо мной угорают? Угорают надо мной, мазафаки? Хочу вдарить по тормозам и вломить обоим. Чё, Роджер, блять, крутышом себя возомнил? Гавнюк. Не крутыш ты, а грёбаный мазафака, полоснуть бы тебе по глотке.

А Рождер такой:

– Ты где-то тут живёш, Ван? Это у нас что? Комптон?

Не отвечаю. Глядю на них в зеркало. Пяляца в окна, будто мы в Джунгляндии или типа таво. В Диссиленде на подводной лодке фигачим. Нигги на улице челюсти роняют, када видят кто за рулём, и меня от этого прёт. Только эти суки сзади вид портят, из-за них я выгляжу простым водилой.

Пенелопа наклоняица вперёд и руку на плечо мне кладёт.

– Отвези нас поесть в какое-нить калоритное место.

Чуствую её руку на плече и чучуть успокаиваюсь.

– Типа чево? – гаварю.

– Типа чё-нить поприкольнее, – объясняит. – Рёбрышки там. Чё-нить такое.

– Эй, Ван, – это уже Роджер, – ты школу закончил?

Молчу.

– Ничево не потерял, если не закончил. Работы всё равно нет. – И снова в окно глядит. – Надо ж, тут дворы ухоженые.

– А ты чё ожидал? – спрашывую.

– Ну, чё: срань, трущобы.

Пенелопа ему:

– Здесь такие же люди, как мы. – Потом ловит мой взгляд в зеркале и такая: – Подумай про коледж. Папочка и стипуху мог бы устроить.

– За што ж мне стипуху дадут? – гаварю.

– Не знаю. Ты неимущий, это уже критерий.

Роджер ржёт.

– Бегаиш быстро? Если да, лехкоатлетом возьмут. В баскет играиш?

– Могу, – гаварю.

– Ну, видиш! Баскетбольная стипуха.

Роджер доволен как слон. Глядю на него в зеркало, а он на меня не глядит.

Начинаю парица: как бы меня Тито с Жолтым не увидели. Решаю заехать в рёберную в паре улиц отсюда. Тито с Жолтым там точно нет: Тито из неё вышвырнули, патамушта он официантку лапал. Но када паркуюсь, внутрь идти не хочу. Не хочу светица с этими козлами.

Пенелопа с Роджером выходят, а я сижу. Пенелопа такая:

– Ты чё, не голодный?

– Не, не голодный, – гаварю.

– Мы платим. – Это, блять, мазафака Роджер.

– Тут тачку без присмотра лучше не оставлять, – гаварю.

– Брось, – гаварит Пенелопа. – Забей на машину, страховка же. Если чё, новую купим. Пошли.

Всё, блин, попался. Как зверёк, пойманный на дороге. Злоба душит, но у них бабки, а я знаю, как это важно. Мистер Далтон в бабле купаица. А у меня ни шиша. Не хочу идти с ними, но иду. Интересно, чё они ко мне прицепились и так передо мной стелюца. Солнце палит над гетто, и я бьюсь в паутине света. Рёберная называица “Кухня Эрни”. Вхожу за ними.

Тут же кто-то знакомый издали машет, на Пенелопу с Роджером пялица. Из другова угла Клеона меня глазами сверлит. Всё еще злица, но, блять, интересно же. Машет мне. Мы садимся, и Пенелопа такая:

– Ты её знаешь?

– Канешно, знает, – гаварит Роджер. – Он тут, наверное, всех знает. Да, Ван?

Не отвечаю.

– Пригласи её к нам, – предлагаит Пенелопа.

– Чё ей через весь зал пробираца, – гаварю.

Офицантка приносит пиво и курицу. Начинаим жрать.

– Зашибись курочка, – гаварит Роджер и глядит на меня. – Гаварят тут так – “зашибись”?

– Ага, месные гаварят, – гаварю.

Они наворачивают, а в меня чё-то не лезет.

– Еш, – велит Пенелопа.

– Я не голодный, – гаварю.

– Ещё пивка? – спрашываит Роджер.

– Ага, – гаварю и глядю, как он льёт в мой бокал. Пенелопа мне:

– Чем твой отец занимаица?

– Нет у меня отца, – отвечаю.

– Умер?

– Не родившись.

– А мать кто? – влезаит Роджер. – Жива?

– Ага, жива, – гаварю. – Рабыня.

Пенелопа с Роджером переглядываюца и громко ржут.

Все на нас пяляца.

– Ну, ты отмочил, – ржёт Пенелопа. – Рабыня. Это сильно.

– Скажи, Ван, – гаварит Роджер, – у тебя есть девушка?

Глядю на него и ржака разбирает.

– Да я, блять, уже отец четвырёх бэбис.

Пенелопа глядит на Роджера, Роджер на неё, и они опять угорают. Пенелопа такая:

– Да, ладно! Четверых? Ты женат?

– Еще нихватало.

– Не женат, но какая-то женщина родила от тебя четырёх бэбис? – уточняит Роджер.

– Нет, – гаварю, – не одна женщина, а читыри разных.

Они переглядываюца, и Роджер типа свистит, но беззвучна. Потом оба пяляца на меня.

– Чё вылупились? – гаварю.

– Ничево, – отвечаит Пенелопа. – Четверо детей, круто. Ты их видиш?

– Я своих бэбис не бросаю, – гаварю и берусь за курицу. Вгрызаюсь в бедро как в последний раз. Весь в жиру, блять. Отпиваю пива и вижу, они сваливать собрались. Вытираю рот рукавом.

– Классное место, – гаварит Пенелопа. – Спасибо, что показал.

Они сзади сидят, и я их по городу катаю, как прирожденный дебил. Выихали из гетто, но им пофиг, патамушта бухло из фляжки хлещут. Роджер предлагаит глотнуть. Отказываюсь. Отхлёбываит сам и ржёт надо мной.

Хочу по тормозам вдарить, выволочь ублюдка из тачки, надрать задницу. Но здерживуюсь, патамушта бабла их боюсь, и мне от этава риально хреново.

Велят в даунтаун ехать. Роджер, типа, знает, где там можно травкой разжица, и Пенелопа такая: “О, класс!”. А мне чё, я водила. Приежаем к вокзалу. Стою, привалившись к тачке, глядю как богатенький Ричи и Вероника покупают пакетик щастья, и вдруг вижу: подкатываит джип. Ничё себе – опять этот джипер, да ещё с приятелем. Паркуюца за мной, выходят, и я думаю, блять, чё делать, а они уже вот.

– Какие люди, – гаварит джипер.

– Хуйсаси, – гаварю и сходу кулаком ему в морду. Бэм!

Из глаза вылетает чё-то типа жука, густое и красное, и меня прям прёт от удара. Прям эйфория. Так прёт, что почти не чуствую, када приятель джипера мне в грудь вмазывает. Бью ему коленом по яйцам – кланяйся, мазафака! Но он мне не нужен. Мне нужен джипер, и я ему опять морду кулаком размягчаю, мисю как тесто. Бэм! На кулаке кровь, джипер в отключке. Не будет больше перед носом крутица. Слышу крик, глядю – Пенелопа. В обморок валица, и Роджер её подхватывает.

– Они на меня напали, – объясняю.

– Уежаем побыстрому, – велит Роджер.

Прыгаем в тачку, бью по газам. Кулак в крови, сердце колотица, но меня прёт. Прёт неподецки. “Ну, чё, купил травы?” – гаварю.

– Ага, – гаварит Роджер.

– Так, скручивай скорей, нигга. – Глядю на Роджера в зеркало и по лицу вижу, что его никогда ниггой не называли. – Нигга не оскорбление. Я тоже нигга.

Скручивает косяк, а Пенелопа очнулась и фляжку приканчиваит. Пьяная в дрова. Смолим косяк, я рулю. Спрашывую у Роджера:

– Ты хоть раз дрался?

– Ну, так, – отвечаит.

– Чё значит “ну так”?

– У меня чёрный пояс по ушу, но на улице ни разу не дрался.

Поднимаю кулак с засохшей кровью на костяшках.

– Вот мой чёрный пояс.

Пенелопа громко и пьяно икает.

– Вы каждый день так накачиваетесь? – гаварю.

Ответа нет. Пенелопа вырубилась, а Роджер наминаит ей сиськи.

– Эй, Роджер, – гаварю.

– Чё?

– Я назад поеду. Тебя тут выкину, – Торможу, оборачиваюсь и глядю ему в глаза. Он в хлам и не спорит. На Пенелопу глядит. – Её домой отвезу, – поясняю.

– Окей, – гаварит Роджер.

Он вылезаит, а Пенелопа растягиваица на сиденье. Бью по газам. Роджер глядит мне вслед.

Привожу Пенелопу домой практически в темноте. Кое-где свет, но в остальном тихо. Пенелопа то дрыхнет, то просыпаица, бормочет чё-то, но чё – не понимаю, херь какая-то. Вытаскиваю её из тачки – на ногах не стоит. Волоку к входной двери, сердце стучит как бешеное. Бум-бум-бум-бум-бум, точно хочит грудь прошибить. Бум-бум-бум-бум-бум. Потом эта сучка начинает песню орать, и я ей велю:

– Заткнись!

Пялица на меня, типа: ты ваще кто, чтоб мною командовать?

– Ликуй, ликуй, под музыку танцуй, – вопит еще громче.

Прошу по-хорошему:

– Пенелопа, пажалста, очень тебя прошу, не ори. Ты же не хочиш, чтоб все сбежались?

Пялица на меня, потом прикладывает палец к губам и такая:

– Тсс. – Глядит на дом. – Туда не нада, – шептит. – Отнеси меня в домик у бассейна.

– Окей, – гаварю.

Делаю, чё сказала, тащу её на себе за дом, потом вдоль бассейна. На воде свет из окон блестит. Гудит чё-то – насос или другая хрень. Открываю дверь домика и опускаю Пенелопу в шизлонг. Глядю, как тело медленно вдавливаица в матрас. Глядю и не могу понять, чё чуствую. То ли хочу быть, как она. То ли ненавижу её. Ненавижу её бабки. Ненавижу её папочку. Ненавижу то, как она на меня глядит, типа хули ты понимаиш в этой жизни. Но, блять, светица. Чё-то даже от белой в ней есть, и я её ненавижу за это. Но, блять, притягиваит как магнит. Рубашка чучуть расстегнулась, и одну сиську немного видно. Ничё так сисечка. Лезу потрогать. Шёлковая, блять. Тискаю маленький сосок, она стонет и вряд ли понимаит, кто её тискаит. Тут слышу шаги. Глядю и вижу силуэт у бассейна.

– Пенелопа? – зовёт. – Пенелопа? Это ты?

Тётка какая-то. Блять, думаю. Я тут с пьяной сучкой. Точно в тюрягу упекут. Пенелопа чё-то мычит. Тетка слышит и подходит к двери домика.

– Пенелопа? – зовёт.

Зажимаю Пенелопе рот своими губами, чтобы не пикнула. Не видно нас, мы в тени, а у тетки белая трость в руке. Во дела: слепая, сука. Кароче, ржака. Я бы и заржал, но не могу, патамушта своим ртом рот Пенелопе затыкаю, а она со мной уже лижица вовсю. Хотя без понятия, кто я. Слепая тётка уходит в дом. А меня уже не сдержать. Пенелопа такая: “Роджер!”, а я думаю: плевать, за каво она меня принимает, сейчас отдрючу. Точно. И дрючу. Жопа костлявая, для меня маловата, но всё равно отдрючу. Раздвигаю и всаживаю. Ещё. И ещё. Хочу разбудить её и сказать: “Херовая у тебя дырка”. Но она дрыхнет. Спящая, блять, красавица. И от поцелуя не просыпаица.

СЕБН

Утром в комнату вбигаит сестрёнка. Вопит, чтоб встал и подошёл к телефону. Отмахиваюсь, спать хочу – не отстаёт.

– Чё за хуйня? – гаварю.

– Тебя к телефону, – пищит.

– Кто звонит? – продираю глаза, перебираю варианты. Копы? Мистер Далтон? Кто там? Сон как рукой снимаит.

– Телебизор, – пищит сестрёнка.

– Чё?

– Снуки Кейн, – гаварит. – Тебе из её шоу звонят.

– Да пошла ты, – гаварю. – Несмешно.

– Чесслово.

Встаю и прусь к телефону в одних труселях. В телефоне сучка какая-то просит подтвердить, что я это я. Спрашывую:

– Чё за хуйня? Чё надо?

Слышу, ржет в сторону. Потом такая:

– Хотим на шоу тебя пригласить.

Разводка, думаю.

– Ну-ну, заливай, – гаварю. – Чё вдруг?

– Тут кое-кто из наших гостей сюрприз тебе хочет сделать. Этот “кое-кто” в тебя втрескался. – Вздыхаит. – Запись шоу сегодня в час. Мы в “Оптик уайт студиос” в Бербанке. Павильон Эф.

– Чё, серьёзно? – гаварю.

– Серьёзно, – отвечаит. – Успеешь?

– В меня риально втрескался кто-то?

– Реально.

– Это шоу Снуки Кейн?

– Да.

– И Снуки Кейн там будет?

– Да.

– И меня прям по телеку покажут?

– Да.

– Окей, прикачу, – гаварю.

– Постарайся к двенацати трицати, – гаварит.

– Ладно, – обещаю.

Вешаит трубку. Я тоже. Глядю вниз и вижу сестрёнку. Она наоборот вверх глядит, на меня. Я ей:

– Я у Снуки Кейн буду.

Сестрёнка как завопит:

– Ого! Ого! Го у Снуки Кейн будет!

И в кухню шурует. Я за ней. Она уже мамке рассказываит.

Мамка такая:

– Ты чё натворил, сынок?

– Ничё. В меня кто-то втрескался, – объясняю.

Мать совсем прифигела.

– Так в телефоне сказали. Шоу сегодня снимают.

Сестрёнка в экстазе.

– Ого! Ого! Мам, мы пойдём смотреть Го в телебизоре?

Мамка явно встревожина. Лыбица и грит:

– Куда ж мы денемся.

– Сынок, ты чё нацепил? Тебя ж на всю страну показывать будут, – гаварит мать.

– Ага, отыбись, – гаварю.

– Не смей так со мной разговаривать, – гаварит. – И в телебизоре так нельзя.

– Как хочу, так и буду разговаривать, не их дело, – гаварю. – Поехали уже.

Соседка Хуанита-Мак везёт нас на своей тачке. Мы с сестрёнкой трясёмся сзади, а эти две жирные жопы спереди. Всю дорогу болтают, может даже обо мне или со мной, но я не слушаю, патамушта думаю про вчера и как Пенелопе вставил.

Чуствую себя виайпи. Потом думаю: интересно, кто в меня втрескался. Не, я реально ВИП.

Подыжаим к студии. Нигга в униформе велит парковаца хрен знает где через дорогу. Наклоняюсь вперед, высовываюсь в окно Хуаниты-Мак и ору мазафаке: “Меня в телебизоре ждут, нигга!”

– Да хоть на Луне, – гаварит. – Паркуйтесь вон там, в секторе “С”.

– Думаиш, униформу надел и теперь ты главный, – гаварю.

Пялица на меня.

– Сядь на место, – шипит мать.

Хуанита-Мак паркуица, где сказали, мы переходим через дорогу на студию и видим очередь к павильону Эф. Иду в начало и гаварю охраннику, что я к Снуки.

– Зовут как? – спрашываит охранник.

– Ван Го Дженкинс, – гаварю.

– Окей, – гаварит. – Иди вон в ту дверь. Там тобой займуца.

– А мамка с сестрой?

– И Хуанита-Мак, – вставляит мать.

– Ага, – велю. – Их тоже пустите.

– Окей, окей, – обещаит, – их тоже пустим. Я прослежу.

Прохожу внутрь и вижу, люди в очереди на меня косяца. Знают уже, что в телебизоре буду. Нахожу дверь 3. Стучу, дверь открываица. Там стоит симпотная белая тёлка, но глядит недобро. Я такой:

– Меня зовут Ван Го Дженкинс.

– Хорошо, входи, – гаварит, хватает мою руку и втаскивает. – Глория!

Подбегает худая блонда.

– Да, Пэм?

– Отведи этава в гримёрку, пусть блеска добавят, – велит Пэм и глядит в планшет с присщепкой. – Потом проводиш в первую кабину и выдаш наушники с микрофоном.

Глория такая:

– Поняла, – потом на меня пялица. – Пошли.

– О чём шоу севодня? – спрашывую.

– Не могу разглашать, – гаварит Глория.

Иду за ней по длинному коридору.

– В меня кто-то втрескался, – гаварю.

– Бывает, – гаварит.

Заходим в комнату – там нигга в лиловых брюках и розовой рубашке, концы на голом пупе в узел завязаны, ну пидор.

– Прыгай в кресло, зайка. Педрильо из тебя сейчас конфетку сделает.

– Да ну, блять, – гаварю и к Глории поворачивуюсь. – Этот ай другими пусть занимаица, мне моя жопа еще понадобица.

Педрильо такой:

– Жопу трогать не будем. Во всяком случае пока.

Глория кладёт руку мне на плечо:

– Ты же хочеш быть в телеке?

– Ага, – киваю.

– Хочешь, чтоб все эти, кто стоял в очереди, тебя на сцене увидели? – И рубашку мне на груди разглажываит.

– Ага, – киваю.

– Тогда разреши Педрильо тобой заняца, – гаварит. – Больно не будет, обещаю.

– Давай, малыш, падай в кресло, – велит пидор. – Неужели ты меня боишся?

– Не, я никаво не боюсь, тебя тем более, – гаварю.

– Тада садись.

Сажусь. Нигга зачёрпывает вазелин и давай мне им по лицу размазывать.

– Зачем эта хрень? – гаварю.

– Будиш блестеть, как настоящий теленигга, – объясняит. Разеваит рот и ржёт, а мне у нево во рту всё видно. Все его золотые пломбы. Закрываит рот. – Значит, в тебя втрескался кто-то, да, бэби?

– Так мне сказали, – гаварию.

– Неудивительно, – гаварит. – Догадываишся, кто?

– Без понятия. Много вариантов.

– О-о-о, – визжит, – это я уважаю! Уверенность в себе. А вдруг это мущина?

– Огребёт тада, – гаварю. – Навешаю люлей прямо в телебизоре.

– Ну-ну, – гаварит. – Готово.

– Всё?

– Всё. – И кричит: – Глория! Глория!

Входит Глория и пялица на меня.

– Хорошо блестиш, – гаварит.

– Забирай этава серцееда, а то он за свою жопу боица, – гаварит Педрильо.

– Гляди, как бы тебе за свою бояца не пришлось, – предупреждаю. А он такой:

– Сплю и вижу, – и ржёт. – Только ведь не справишся.

– Идём, – гаварит Глория и тащит меня из комнаты опять в коридор. – Скоро уже начинаим. Я тебя в кабину должна проводить и наушники выдать. Ты какую музыку любиш?

– Я рэп люблю, – гаварю.

– Рэпа у нас полно, – гаварит. – Теперь тут стой. Вот наушники. Камеру видиш?

– Ага.

– Када красная лампочка горит, ты в эфире.

– Хуясе, – гаварю.

– Именно. Молчи, главное, – объясняит. – Я потом музыку выключу и дам команду на выход. На сцену пойдеш вот по этой красной линии. Понял?

Киваю.

– Ну, всё тада. Жди маево сигнала.

– Окей.

Она сваливаит, и я почти сразу слышу в наушниках трэшёвый рэп. Минут через десить, как она и сказала, на камере зажигаица красная лампочка. Лыблюсь на неё и типа пританцовывую под музыку. Так повторяица еще пару раз. Потом, как она и сказала, музыка вырубаица, и Глория велит идти на сцену.

Шурую с понтом по красной линии – за угол, через какую-то дверь, вниз по лестнице, на сцену, и, блять, на-тебе. Вижу четвырёх моих бэбис на коленях у своих мамок. Аспирина на коленях у Шаринды. Тайленола на коленях у Рейниши. Дексатрина на коленях у Робертарины. И Рексалл на коленях у Клеоны. Рядом с Клеоной свободный стул, и када я в него сажусь, этот алигафренд начинаит тянуть меня за рубашку. Зрители шикают и свистят, я глядю в зал и, кажица, даже вижу их уродские лица. Свет лепит в глаза, показываю им средний палец. Типа: освистываете? Всех урою.

Снуки Кейн, сука жирная, стоит прямо в зале и с понтом такая:

– Какая сегодня публика строгая… Добро пожаловать на шоу, Ван Го. Покажите нам крупно его лицо. Мы сказали Ван Го, что здесь он найдет кого-то, кто в него втрескался. Неожиданно, да, Ван Го?

Глядю в камеру.

– Ага, неожидано, – гаварю.

– Сегодняшнее шоу называется “Ты сделал меня мамой, а деньги где?”, – продолжаит Снуки. – Так где же деньги, Ван Го? Все эти женщины утверждают, что ты ничего им не даёшь на детей.

– Я своих бэбис не бросаю, – гаварю.

– Это совсем не вяжется с тем, что мы слышали раньше.

– Не знаю, чё у вас с чем вяжица, но я своих бэбис не бросаю.

– Ври да не заврирайся, – кричит Рейниша. – Ни цента я от тебя не видела, гад!

Зрители угорают. Я цыкаю на Рейнишу:

– Сиди и молчи, блять.

– В эфире ругаться матом нельзя, – гаварит Снуки. – Тем более при детях.

– Но ведь шлюха врёт, – объясняю.

А Рейниша такая:

– Кто это шлюха?

– Ты, блять, – гаварю.

Зрители дружно шикают и свистят. Снуки Кейн подходит ближе к сцене.

– Следи за словами, Ван Го.

– Обещаниями тока кормит, – встриваит Клеона.

Давлю её взглядом, патамушта рядом сидим.

– Ты хоть раз давал Клеоне деньги, Ван Го? – гаварит Снуки Кейн.

– Чё?

Зрители угорают.

– Да или нет: ты хоть раз давал Клеоне деньги на Рексалла?

– Я без работы тада сидел, – объясняю.

– Но сейчас у тебя есть работа, не так ли?

– Ага, но мне еще не заплатили.

– Значит, когда заплатят, каждая из этих четырёх женщин получит от тебя деньги?

– Получим, как же, – влезаит Шаринда. – Ему на всех, кроме себя, плевать.

– Ага, все чё-нить получат, – отвечаю.

Робертарина громко гогочит.

– Херня. Не поверю, пока не увижу.

– Следи за словами, Робертарина, – напоминаит Снуки Кейн.

Робертарина такая:

– Пардон.

– Ничё так получился сюрприз, да? – обращаица ко мне Снуки Кейн. И потом в камеру: – После рекламной паузы мы попробуем добраться до сути и послушаем мнение зрителей.

Лампочки на камерах гаснут, и Снуки Кейн окружают гримёры и визжажисты. На меня ноль внимания. Тока Клеона косица. Я такой:

– Чё нада?

А она мне:

– Заткнись.

– Ты с кем, блять, так разговариваиш? – гаварю.

Тут здоровенный мазафака с какой-то херовиной на башке провод тащит.

– Чтоб мата больше не слышал, – предупреждаит.

А я ему:

– Вали отсюда, губастый.

А он:

– Ещё одно матерное слово – и пулей отсюда вылетиш. – Пальцем меня в грудь тык и глядит в упор. – Усёк?

– Усёк.

Рейниша пялица на меня и ржёт. Я такой:

– Поржи ещё, блять.

– А чё ты мне сделаиш? – спрашываит. – Тока сунься, я те устрою встречу. – Намекаит на пушку.

– Жду с нетрепением.

Тут опять включаюца камеры.

– Мы снова вместе, – лыбица Снуки Кейн. – И наше сегодняшнее шоу называется “Ты сделал меня мамой, а деньги где?”. На сцене перед вами Ван Го Дженкинс, отец четырёх детей от четырёх разных женщин. Итак, Ван Го, ты признал, что не давал денег на уход за твоими детьми.

– Ничё я не признал, – гаварю.

– Тока обещаниями кормит, – влезаит Клеона.

– Заткнись, блять, – гаварю.

Зрители шумят.

Снуки Кейн суёт микрофон жирной дуре в корнроузах.

– Он себя не уважаит, вот в чём проблема, – гаварит жирдяйка. – А как тада других уважать?

– Я себя уважаю, – гаварю.

А жирдяйка мне:

– Что-то незаметно, сынок.

– Я те не сынок, – гаварю. – Молчала бы лучше с такой жопой.

Встаёт высокий худой парень и гаварит:

– По-моему, у мистера Дженкинса проблема с самооценкой, особенно что касается его мужского начала.

– Моё начало почище чем твой конец, – говорю.

Зрители угорают, и мне это нравица.

– У тебя для всех есть ответ, не так ли? – лыбица Снуки Кейн.

– Точно так, – соглашаюсь. – Кому ещё ответ нужен, обращайтись.

Снуки Кейн продолжаит:

– От Шаринды мы узнали, что в постели ты не ахти.

Зрители угорают. Я такой:

– Шаринда врёт. Шаринда кричала не своим голосом.

Зрители шумят.

– Я кричала, чтоб не заржать, – влезаит Шаринда.

Зрители угорают.

Чуствую, кровь к лицу прилила, нога задёргалась, губы вроде шевеляца, а слова не идут.

– Вот и нечего тебе ответить, Ван Го, – гаварит Снуки Кейн.

– Сама такая, – гаварю.

Шаринда откидываица на спинку стула, щелкаит пальцами и гаварит:

– Одно могу сказать: я нашла себе мужика и кричу с ним взаправду.

– Давайте же с ним познакомимся, – предлагаит Снуки Кейн. И потом в зал: – Хотите?

Зрители хором:

– Да!

Снуки Кейн:

– Бешеный Пёс, выходи!

Зрители угорают над кликухой. Я тоже ржу, патамушта на сцену с понтом выходит нигга размером с фигу. И это Бешеный Пёс? Блять! Да я ево одной левой.

– Это ж обмылок какой-то, а не мужик, – бросаю зрителям.

Бешеный Пёс глядит на меня, и ему, типа, пофиг, чё я там вякнул. Типа дураком выставляет. Прессую его взглядом. Надо проучить мазафаку.

– Бешеный Пёс, – гаварит Снуки Кейн, – что ты обо всём этом знаеш?

Бешеный Пёс откидываица на спинку стула, как Шаринда, и гаварит:

– Ничё я не знаю, но вижу, что этот нигга – дерьмо без палочки.

Зрители кричат.

– Следи за словами, Бешеный Пёс, – напоминаит Снуки Кейн.

– Извиняюсь, – гаварит Бешеный Пёс.

– Твоё щастье, что успел извиница, – гаварю.

Бешеный Пёс ржёт.

– Слушай, пацан, я за твоей дочкой каждый день ухаживаю, как за родной. А деньги где?

Зрители воют.

– Там же, где и ты сам, – продолжаит Бешеный Пёс. – В нигде.

Я вскакиваю, а этот обмылок даже не дёргаица. Пялица на меня с видом “неохота-с-дерьмом-мараца”. Тут подваливает амбал с херовиной на башке и силой сажаит меня на место.

– Во-во, сиди и не рыпайся, – гаварит Бешеный Пёс ваще без эмоций.

Бешеный Пёс обращаица к Снуки Кейн и зрителям.

– Я скажу, в чём его проблема. С Шариндой порезвица охота, а в карманах пусто.

Зрители снова воют.

– Аспирина такая славная, – продолжаит Бешеный Пёс. – Она мне как родная.

Зрители такие: “О-о-о”.

– Какой ты трогательный, Бешеный Пёс, – вздыхаит Снуки Кейн.

Бешеный Пёс лыбица Шаринде и теребит щёку Аспирине.

Глядю в первый ряд – вон мамка с глазами на мокром месте. Ненавижу мамку. Люблю мамку. Ненавижу. Люблю.

Снуки Кейн суёт микрофон белому парню, он кладёт руку себе на бедро и такой:

– По-моему, этого плейбоя нельзя и близко подпускать к девушкам.

– Заткни пасть, пидор, – ору.

А он мне:

– Подойди и заткни. Затычка-то, небось, для моего рта маловата.

Зрители угорают.

Пидор продолжаит:

– Вот ты, в красной блузке…

– Клеона, – подсказываит Снуки Кейн.

– Клеона, – гаварит пидор. – Брось ты его и найди себе нормального мужика.

– Чё ты в мужиках понимаиш? – ору и хочу заржать.

– Зайка моя, да я только в них и понимаю, – отвечаит.

Зрители угорают.

– Блять, – злюсь про себя. Глядю на мать, она уже рыдаит вовсю.

Снуки Кейн видит, что мамка рыдает, идёт к ней и суёт микрофон.

– Представьтесь, пожалуйста, – просит.

– Я мамка его, – гаварит моя мамка.

– Почему вы плачете, миссис Дженкинс? – интересуица Снуки Кейн.

– Не таким я его растила, – гаварит мамка.

Снуки Кейн мне:

– Мать из-за тебя плачет.

– Да она постоянно плачит, – гаварю. – Падумаиш.

Зрители орут.

Снуки Кейн суёт микрофон жирному белому парню.

– Как он может уважать этих четырех женщин, если он мать родную не уважает?

– Верно, – соглашаица Снуки Кейн. – Но постойте. – Это уже зрителям. – Ван Го Дженкинс, у нас для тебя есть еще один сюрприз.

– Ага, какой?

– Где ты сейчас работаешь? – спрашываит Снуки Кейн.

– Временно без работы.

– Ты разве не работаешь в доме Далтонов?

Молчу.

– Тебе знакомо семейство Далтон?

– Знакомо.

– А Пенелопа Далтон?

Глядю на дверь и по сторонам. Пенелопе-то это шоу на кой?

– А чё, она здесь? – спрашывую.

– Нет, Ван Го, Пенелопы здесь нет, но есть её представители, – отвечаит Снуки Кейн.

И из правой двери выходят два копа.

– Судя по всему, вчера ты перешёл все границы, Ван Го, – гаварит Снуки Кейн и к мамке теснее жмёца. – Я вам очень сочувствую, миссис Дженкинс.

Копы прут ко мне.

Снуки Кейн такая:

– Судя по всему, вчера наш гость изнасиловал женщину. Ему будут предъявлены официальные обвинения.

Вскакиваю и гоню к левой двери. Там тоже копы. Блять! Гоню вглубь сцены мимо Бешеного Пса. Мазафака сидит без эмоций, типа он не при чём.

Продираюсь сквозь зрителей. Тот пидор, что выступал, не даёт пройти, бью его коленом, он падает. Зрители пытаюца меня схватить, оттесняют обратно к первому ряду. Я возле мамки. Мамка плачит. Я возле Снуки Кейн. Она как кукла. Меня вот-вот схватят копы. Ныряю вниз, ползу на коленях между ногами, снося всех направа и налева. Добираюсь до выхода, даю охраннику в бубен. Рву когти. Выбегаю из здания, выбегаю из студийного комплекса, выбегаю с парковки, бегу вниз по крутому склону, через хайвей и железнодорожные пути. Сердце стучит, стучит, стучит.

ЭЙТ

Кароче, удрал и кантуюсь по переулкам. Есть пара баксов – мать ещё до шоу дала, – но не хочу пока тратить. Но жрать, блять, хочица. Канешна, зря я к себе на раён вернулся, а чё оставалось? Тут мне каждый угол знаком, найду, где укрыца. Иду к школе, тусуюсь в тени у входа, глядю на баскетбольную площадку. Слышу шаги. Ближе, ближе, уже не сдёрнеш, жмусь к стене, не дышу.

– Го, нигга, ты?

По голосу, вроде, Рейниша.

– Рейниша?

– Ага. Выдь из тени.

– Ты одна?

– Ага, – гаварит. – Думала, не уйдёш. Копы до сих пор на студии тебя ищут.

– Подумаиш, двацать копов. Херня вопрос, – гаварю. – Ты за мной пришла или так?

– За тобой, – гаварит. – Выдь уже.

Выхожу, спускаюсь с крыльца, встаю перед ней.

– Чё нада? Глядю на улицу и по сторонам. – Есть бабки или пожрать чё-нить?

– Нет, нигга, тока вот это есть. – Достаёт пушку и в меня целит. Я ей:

– Блять, Рейниша, мазафака заряжен?

– Заряжен, сука, не сомневайся. Пальну щас, избавлю от тебя дочь.

– Не горячись, пупсик, – просю.

Ржёт.

– Пупсик? – И башкой трясёт. – Ну, ваще охренеть.

– Чё на тебя нашло, бэби? – гаварю. – Ты ж не взаправду грохнуть меня решила.

– О, очень даже взаправду, – гаварит. – Грохну и оставлю валяца.

– Дай сюда пушку, Рейниша, – гаварю и подхожу ближе.

Она такая:

– Еще шаг – и байбай.

– Чё ты хочиш? – спрашывую.

– Грохнуть тебя, кретин.

– Тебе бабок дать?

– Да нет у тебя ни шиша.

– Кто это? – гаварю и глядю ей за спину. Она смотрит, а я пушку выхватывую. – О как. Хорошо, что я сметливый мазафака. Значит, грохнуть меня хотела?

– Гад, – гаварит. Уже без пушки, а злица.

Я такой:

– Скажи спасибо, что я тебе бэби сделал. А то б давно уже пулю сюда вогнал. – И стволом ей в лоб тычу.

Она мне:

– Кишка тонка.

Пропускаю мимо ушей. Опускаю пушку и разглядываю.

– Дивятка. Давно такую хотел.

А Рейниша такая:

– Отдай. Это моя.

– Хуйсаси, – отвечаю.

А она:

– Чё, крутой самый, да?

Чуствую тяжесть пушки в руке.

– Теперь крутой, – отвечаю. – Теперь самый.

– Я им сообщу, что ты с пушкой, – гаварит.

– Сообщи, – гаварю. А сам на пушку глядю, как она в моей руке смотрица, чуствую её тяжесть. – Давай-давай, сообщи.

– Чё делать будиш? – спрашываит.

– Тебе-то что? – гаварю. – Ты свою миссию выполнила. Пошла прочь.

– Хоть бы они тебя шлёпнули, – гаварит.

– Ага, – гаварю. – Может, и шлёпнут. Они всех шлёпают. Почему не меня?

Иду в даунтаун. А то вдруг Рейниша настучит копам, что видела меня на раёне. Чуствую дивятку в кармане, в башке пустота. Потом вижу копы на тачке в мою сторону едут. Ныряю в магаз. В магазе сплошь видаки и телики, и я думаю, а чё, мне бы видак не помешал. С пушкой я легко один вынесу. Только видак тяжелый, а снаружи копы. Нашли дурака. А по телеку, по всем телекам в ряду – я, я, я на шоу Снуки Кейн. Фигасе. По телебизору. Рожа во весь экран. Потом копы на сцену выходят. Потом всё отматываица назад, и опять моя рожа. Снова и снова. В этом телеке, и в этом, и в том. А перед самым большим теликом жирная тётка стоит и на меня пялица. Встаю к ней спиной. Выхожу обратно на улицу, верчу башкой: копов, вроде, не видно. Сворачиваю в переулок, оттуда в другой, и так петлявя, возвращаюсь к себе на раён.

Сижу под деревом в парке, напротив винный магаз, любуюсь своей пушечкой. Чёрная такая, поблёскивает. Как чёрный бриллиант. Как бабки, что еще не превратились в бабло.

Выхожу из парка на улицу. Иду в магаз к карейцу. За мазафакой должок. Должок за то, что меня из магаза выгнал, а потом еще и копов позвал. И главное пачиму? Патамушта ничё не купил. Узкоглазая мазафака. Знаю, что у нево на кассе куча бабла.

Стою через дорогу от овощного, глядю, кто вышел, кто вошёл. Наконец, никаво внутри, тока кареец. Перехожу улицу, глядю по сторонам, открываю дверь.

Еще не вошёл, а кареец уже напрягся, узнал. Видно по тому, как вылупился. Но не гаварит ничё. Пялюсь на чипсы на полке, а он так медленно, маленькими шажками к прилавку пятица. Волосы на башке приглаживает, типа нернивчает, и косица на меня своими узкими глазками. Потом за прилавок встаёт, глаз с меня не спускаит, а руками зачем-то под прилавок лезет.

Выхватываю пушку и целю в его жолтую рожу.

– Руки на стол, – велю.

Исолняит. В глаза глядит. И такой:

– Сё ты хосес? Восьми, сё хосес, и уходи.

– Деньги из кассы, – велю. Начинает доставать, я следю. Где-то около сотни, похоже. – Окей, сейф где?

– Сейфы нет, – отвечаит.

Я такой:

– Хуйсаси, гад! Сейф где? – И пушкой ему в рожу тычу.

Он такой:

– Сейфа там. Не стреляй.

– Выходи оттуда, тока без глупостей, – велю.

Но он не выходит без глупостей. Он ныряит под прилавок и выныриваит с дробовиком. Палю. Пушка чуть из рук не выскакиваит. В башку ему попадаю, в висок. Дырка круглая и крови почти нет. Ещё палю. И ещё. И ещё. Теперь он в луже крови. Мазафака. Уёбок карейский. Сам, блять, виноват. Тебя просили за дробовик хватаца? Сгребаю деньги с прилавка – и дёру.

Башка трещит. Не знаю, чё думать, куда бежать. Бегу и бегу и бегу, а конца чё-то не видно. Жрать хочу дико. Сворачиваю в “Попайес”, куриное местечко. Уделываю курочку, запивая спрайтом, в дальней кабинке у туалетов. Только бы знакомых не встретить. А жрачка зачётная.

Прохожу мимо школы, сворачиваю в широкий проулок, окликает кто-то. Выхватываю пушку, поворачивуюсь – алкаш Вилли.

– Ухты, – гаварит, – не стреляй, друг. – Пьян в хламину, качаица в свете окна над ним. – Ты что ль, Ван Го?

– Ага, я. Набухался опять, мазафака.

– Куда бежиш и почиму с пушкой?

– Отыбись.

– Мамка-то как?

– Чё?

– Мамка-то как, гаварю? Сам подумай, Ван Го. Глянь на моё лицо. Глянь на мою чёрную, как сажа, кожу и на свою. Глянь на мои чёрные глаза и на свои. Глянь на мои большие чёрные губы и на свои. Я твой папка, так получаица.

– Заткнись, – велю.

Он такой:

– Это правда.

– Где ж ты раньше был? – спрашывую.

– Собой занимался, выживал, – объясняит. – На тебя забил. И на мамку забил. Такой у тебя папка дебил.

Чуствую, меня щас прям разорвёт от бешенства. Ненавижу этава алкаша. Мамку свою ненавижу. Себя ненавижу. Узнаю себя в нём. Узнаю обезьяну, каторой тупые девчонки в детстве меня дразнили. Те же длинные болтающиеся руки. Те же глаза, каторым безразлично, чё будит завтра. Так же переминаюсь с ноги на ногу, жду, жду, жду, жду чё-то, а чё – сам не знаю. Тока могила исправит. Всю жизнь это слышу. Сейчас тоже. Вижу, как мамка истекаит кровью в моём сне. Вижу моих бэбис. Вижу, как безмозглый Рексалл вырос и спрашиваит: “А мне чё, нельзя?” Вижу своего папку. Вижу себя. Сдохни, мазафака. Бэм! В живот попал.

Вилли сгибаица и глядит на меня, типа: “За что?” Ору на нево. Стою над ним и ору:

– За то, что ты дерьмо! За то, что ты меня зачал, мазафака! За то, что я дерьмо!

Потом стою и реву, пока с улицы не доносяца какие-то звуки. Тада опять удираю.

Засыпаю в подвале пустова дома.

И сница мне сон. Во сне громадный беложопый бугай проводит отбор в баскетбольную команду. Гоняит меня кругами по площадке. Один круг, второй, третий. И каждый раз ржёт, када я оказывуюсь рядом с ним. Наконец, торможу, глядю на него и такой:

– Чё ржёш?

А он:

– Не туда бежиш, нигга. Нада по часовой стрелке, а не против.

– Чё ж не сказал? – гаварю. Разворачиваюсь и бегу по часовой стрелке.

А он еще громче ржёт, када я рядом оказывуюсь. Опять торможу.

– А щас-то чё угораиш?

– Ты с левой ноги бежиш, – объясняит.

– В смысле? – Риально не врубаюсь. – Нада с правой начинать, что ли?

– Нет, но левая всегда первой должна приходить, – гаварит. – С какой бы ни начал.

– Не понял, – гаварю.

– Окей, забудь. Попробуй спиной вперед.

Бегу двацать кругов спиной вперёд, уже и ноги болят, и тут понимаю, что без кроссовок, и ноги разбиты в крофь. Потом рядом со мной Вилли. Тоже спиной вперёд бежит, держит темп. Мне тренер киваит каждый раз, када я мимо пробегаю. Глядю на Вилли, он лыбица и такой:

– Видиш, всё не так плохо.

– Ты чё тут делаиш? – спрашывую.

– Пришёл сказать, что ты ошибся, – гаварит.

– В чём?

– В том, что ты дерьмо, – гаварит. – В том, что я дерьмо. На самом деле мы хуже.

Он громко ржёт и не бежит больше. Я бегу мимо тренера – тот тоже ржёт.

НАЙН

Утром просыпаюсь в поту, мокрый как свинья, весь воняю. Вылезаю из норы, свет режет глаза. Крадусь проулками к задней стене бильярдной. Забираюсь по пожарной лестнице и влезаю в окно сортира. Мою лицо и сажусь в одной из кабинок, думаю, чё дальше. Чучуть кемарю.

Просыпаюсь от стука шаров за дверью. Глядю в щёлку – Жолтый с Тито играют. Иду к ним, но держусь в тени. Меня видит Жолтый. Шептит как можно тише:

– Ты чё тут делаиш, нигга?

Подходит Тито.

– Чувак, ты в топе.

А Жолтый:

– В телеке нон-стоп. Тебе вышку впаяют.

Я ему:

– За изнасилие и побег вышку не дадут.

– За убийство дадут, – гаварит Жолтый. – У них есть запись с камеры, как ты карейца грохнул.

– Ой, блять, – гаварю.

А Тито такой:

– Вот именно.

– Кто там с вами? – кричит Фэтмен Тито и Жолтому.

– Никто, дед, тока мы, – кричит ему Тито.

Вжимаюсь в стену. Жолтый мне:

– Чё делать будиш?

– Думаю, в Мексику махнуть, – гаварю.

– Ты ж но абло эспаньол, нигга, – гаварит Жолтый.

– И чё? Мазафаки приезжают оттуда но абло американ – и нормально.

– Тебя уже полиция тут искала, – гаварит Тито. – Фэтмену твою фотку показывали. Он их визитку взял. Награду обещали. Фэтмен заложит на раз.

– Меня щас любой нигга заложит, – гаварю. – Мне тачка нужна.

– Мы безлашадные, – гаварит Тито.

– Достаньте, – просю.

– Чё это мы тачку какую-то должны тебе доставать? – возмущаица Жолтый.

– Мы ж братья, – гаварю.

– Хуятья, – гаварит Тито. – Радуйся, что мы тебя не закладываем.

– Вот, значит, как вы с братом? – гаварю.

– Кто там с вами? – опять орёт этот жирный ублюдок.

– Никаво, дед, сказал же, – орёт Тито.

– Нигга из шоу Снуки Кейн? – орёт Фэтмен. – Где мой телефон?

Бросаюсь к стойке. Навожу пушку на Фэтмена, а он уже номер набираит.

– Повесь трубку, пузатый! – ору. Крутит диск. Вырываю шнур из розетки. Тычу пушкой ему в лицо. – Всё ещё ездишь на своём говёном форде? – спрашывую.

Он такой:

– Он не говёный.

– Давай ключи, – велю.

– Дай ему ключи, дед, – просит Тито.

Пузатый лезет в карман и даёт мне ключи. Я такой:

– Так-то лучше. Теперь не вздумай звать копов. Хорошо меня слышиш?

– Хорошо, – отвечаит пузатый.

Навожу пушку на Жолтого с Тито.

– А вы?

– Не глухие, – гаварит Тито.

ТЭН

Говёная тачка Фэтмана – “форд торино”. Я в ней. Тачке лет трицать, внутри срач. Весь пол в банках из-под пива и оберточной бумаге от бюргеров. Выхлопная дымит, а мотор трещит как жестянка с гвоздями. Справа над пасажирским сиденьем кусок винила от крыши треплеца на ветру. Вспоминаю, как плавно шла тачка Далтонов. Типа как облако, и я в ней плыл над всей этой хуетой. Другим можно, а мне чё, нельзя?

Потом слышу рубящий звук винтов и вижу – люди на улице головы задирают. Значит меня с вертолета засекли. Глядю в зеркало и вижу коповозку. Она еще далеко, но приближаица. Коповозка всегда приближаица. Сворачиваю на 101-ю, там пробак, но я несусь сквозь поток, сигналя и обходя по обочине. Все меня пропускают. Сзади уже две коповозки. Сидят на хвосте, врубили мигалки. Вижу указатель на Юнион Стейшн. Блять, думаю, мне же в другую сторону. Съежаю с шоссе и гоню по боковым улицам. Может, думаю, от вертолета меня деревья скроют. Коповозки не отстают, а на перекрёстке еще несколько поджидает. Выскакиваю обратно на 101-ю. Теперь точно на юг. Копы за мной и надо мной, и все перед ними расступаюца.

Чё-то я опять не туда еду. Теперь по 60-й в сторону Риверсайда. Узнаю место, патамушта тут мой двоюродный брат живёт. Вернее, жил до того, как влез на кухню, где спиды готовили. Там ниггу и шлёпнули. Ниггам всегда нада чё-нить на халяву урвать.

Врубаю радио: чё там обо мне гаварят? Вижу вертолёт сбоку, этот с телека. Оператор свесился, объектив на меня наводит. Круто: третий раз за два дня в телебизоре буду. Прям раздуваюсь от гордости. Выжимаю газ до упора. Бензин почти на нуле, а за мной уже шесть коповозок. Не считая шерифа.

Проскакиваю Онтарио и Чино и пропускаю съезд на юг 15-й в сторону Мексики. Проежаю через Риверсайд, и ясно, что щас заглохну; сворачиваю на юг по 215-й, но знаю, что нада убраца с шоссе. Съежаю и еду через центр Морено-Вэлли, тачку трясёт, движок кашляит, а копы так и сидят на хвосте, и вертолёты рубят винтами воздух. Машу в камеру.

Торможу у почты, выскакиваю из тачки и ныряю внутрь. Палю в потолок, все вижжат. Ору, чтоб заткнулись.

– Молчать! – ору. – На пол все! – Ложаца, тока старуха одна никак не ляжет. Ору ей: – На пол, сказал!

Она в слёзы.

Полиция уже у почты. Тачек двацать. Мне в большое окно всё видно.

Чёрный коп кричит в матюгальник:

– Ван Го Дженкинс! – кричит. – Сынок! Проиграл ты. Выходи по-хорошему!

– Ничё я не проиграл! – ору через стекло. Но он не слышит. Велю худой блонде на полу: – Ползи сюда! – Ползёт. – Встань! – Встаёт. Обхватываю её вокруг шеи и приставляю дуло к башке. Иду к двери и чуть высовываюсь, прикрываясь блондой. – Пристрелю её! – ору. Блонда в слёзы. – Пристрелю, блять!

– Давай поговорим, Ван Го! – кричит нигга с матюгальником.

– Хуйсаси! – ору.

– Что ты хочешь? – кричит.

Вижу: телебизионщики к съемке готовяца. Камеру на меня навели. Ору:

– Денег хочу и тачку другую!

– Это мы можем организовать, – кричит.

– Вот и давайте, – ору. Иду назад и бросаю блонду на пол. На меня пялица чёрная старуха. – Чё вылупилась, сука старая?

Башкой трясёт.

– Что у тебя в жизни случилось? – спрашываит.

– То и случилось, что жизни не случилось – гаварю. – Заткнись, блять.

– Сдайся им, сынок, – гаварит старуха.

– Ты мне не мамка, я тебе не сынок.

– И на том спасибо – Господь уберёг.

– Ща не убережёт, – гаварю.

Молчит.

Перещитываю лежащих. Понимаю, что нет почтовых работников. Бегу к окошкам – за ними пусто. У меня семь заложников. Теперь главное – тачка. Ору в окно:

– Тачку давайте, блять!

Все камеры наведены на меня. Их уже три. Вижу дикторшу из новостей. Машу ей. Звонит телефон. Бегу к нему. Интересуюца судьбой какой-то посылки. Я такой:

– Нет у меня твоей ибучей посылки! – Бросаю трубку.

Телефон снова звонит. На этот раз копы.

– Всё равно придётся тебе сдаваться, Ван Го, – слышу. Тот же голос, тока без матюгальника.

Я ему:

– Не сдамся, блять. Тачку давай!

А он такой:

– Машина скоро будет. Может, отпустишь кого-нибудь?

– Эй, грымза старая, – кричу и рукой на старуху показываю. – Вали отсюда. Тока молча, а то пристрелю.

Старуха встаёт и медленно, очень медленно идёт к двери. Потом выходит на улицу и шуруит через парковку, как молодая.

– Окей, – гаварю в трубку. – Отпустил.

– Машина скоро будет, Ван Го.

Вешаю трубку, потный как свинья. Надо было прикончить ту багатую сучку. Она во всём виновата. Не пошла бы в полицию, не бегал бы щас. И Рейниша виновата, патамушта явилась со своей пушкой и позволила её отобрать. И мамка, само собой, виновата, патамушта залетела от ублюдка и родила меня. И тренер баскетбольный виноват. И беложопый учитель в школе. Все виноваты.

Минут через десить пятнацать опять звонит телефон. Тот же коп.

– Машину доставили, – сообщаит.

Я такой:

– Давно пора.

Вижу: заезжает на парковку. Маленькая красная спортивная. Выглядит ахуенно. Так-то лучше, гаварю сам себе.

– Окей? – спрашываит коп в телефоне.

– Окей, – гаварю. – Сейчас выйду с блондой. Она со мной поедет.

– Окей, – гаварит коп. – Полегче с ней. И не паникуй.

– Сам не паникуй, хуй, – гаварю и вешаю трубку. – Ты, – и рукой на блонду показываю. – Тебе сколько лет?

– Шеснацать, – отвечаит.

– Не паникуй, – велю.

Свет снаружи кажица ещё ярче. Все камеры наведены на меня. Копы держат на мушке. Шептю блонде:

– Без глупостей. – Идём к тачке. Ору копам: – Тока дёрнитесь! Тока посмейте. Я ей башку разнесу.

Тачка совсем, блять, маленькая, блонда никак не может перелезть через тормоз на пассажирскую сторону. Я ей: не паникуй. И лыблюсь в камеры. Поворачиваю ключ в зажигании и БЭМЦ! Не знаю, чё такое. Думаю, может, шмальнули меня. Сначала темно в глазах, потом весь в порошке каком-то. Потом за волосы из тачки выдёргивают, бросают на землю. Не пойму, чё происходит. Кто-то по рёбрам бьёт. Кто-то руку хватает – сломана она, что ли?

– Чё это было? – спрашывую.

Копы ржут.

– Воздушная подушка, мудила, – отвечаит кто-то.

Глядю вверх, вижу камеры. Меня на ноги ставят, опять бьют. Плевать. Камеры включены. Я буду в телеке. На весь экран. В телеке. И такой:

– Привет, мам! – И такой: – Привет, сестрёнка! Зацени. Я в телеке!