Я сидел в кабинете, размышляя о том, как вкусы и потребности публики влияют на общее состояние искусства, и вдруг снова заметил серую коробку в другом конце комнаты. Коробку, содержимое которой отец считал настолько личным, что попросил мать его сжечь. Очевидно, он не мог с этим расстаться, если сам не сжег за все эти годы. Личные бумаги отца. Что это могло быть? Свидетельства о регистрации собственности, контракты, всякие документы? Другого я представить не мог, но знал, что как раз этого в коробке нет.

* * *

– Пап?

Мне десять. Я вхожу в кабинет отца. Холодно. Ночь. Скоро Рождество.

– Да, Монк? – Он поворачивается ко мне на вертящемся кресле, в котором я обожаю раскручиваться, как на карусели, хоть он и не разрешает. – Уже поздно.

– Я извиняюсь.

– Правильно говорить “извини”, а не “извиняюсь”.

– Извини.

– За что ты извиняешься?

– За то, что поздно.

– Ты же не можешь изменить время.

Тут я догадываюсь, что он подтрунивает, и смеюсь.

– Слушаю тебя, Монк.

– У меня вопрос. Если тебе что-то сказали по секрету, можно ли об этом когда-нибудь рассказать?

– Можно, но полагаю, ты спрашиваешь, следует ли это рассказывать. – Он поворачивает голову и бросает взгляд в окно. – Нет, не следует. Нельзя предавать доверие.

– А если это…

Он перебивает:

– Никогда не предавай доверие.

Я снова пытаюсь что-то сказать, но он не дает.

– Я вижу, тебя что-то гложет, и думаю, ты пришел поделиться со мной чужим секретом. Если не умеешь хранить секреты, не берись.

– Ладно. – Я бреду к двери.

– Монк?

Я оборачиваюсь, и он спрашивает, не глядя на меня:

– Это касается Билла?

– Нет, папа, – говорю я, и это правда, но мы оба понимаем, что ничего, кроме “нет”, я в тот момент ответить не мог. Сколько лет прошло, а я все гадаю: не повлиял ли тот разговор на отношение отца к брату.

* * *

Коробка была небольшой, не особенно глубокой и не очень полной. Вот что в ней оказалось:

2 февраля 1955 г.

Бенджамину Эллисону

1329 T-стрит

Вашингтон, округ Колумбия, США

Дорогой Бенджамин!

Не могу даже передать, как я удивилась и, конечно, обрадовалась, обнаружив сегодня утром в почтовом ящике твое письмо, пусть и такое короткое. Когда ты сказал, что будешь писать, я не очень поверила. Нет, не потому, что сомневалась в искренности твоих чувств, а просто не была уверена, что найдешь время среди рабочих и семейных забот.

Я только что вернулась из Саутгемптона. Мама очень больна. Очевидно, у нее был инсульт. Врачи сказали, что небольшой и что последствия, если и будут, то минимальные. Но, по-моему, она сильно изменилась, хотя внешне это почти незаметно. Может быть, дело в возрасте. Какая-то она заторможенная, впрочем, все мы с годами такими станем.

Сколько мы уже не виделись, родной мой? Полгода как простились? Надеюсь, в семье у тебя все благополучно. Повторю еще раз, чтобы заверить: я не питаю неприязни к твоей жене. Она, должно быть, замечательная женщина, раз ты ее выбрал. Сын и дочь, наверное, уже большие. Шалят?

Есть одна довольно хорошая новость. В сентябре я буду в Америке. Проведу неделю отпуска у сестры с мужем в Нью-Йорке. Вот было бы чудесно, если бы мы смогли хоть мельком увидеться! Я люблю помечтать, ты же знаешь.

Ну, мой хороший, пора закругляться. Уже поздно, а думать о тебе, откровенно говоря, занятие горько-сладкое. Помни, что я люблю тебя.

Твоя навеки,

Фиона

25 февраля

Дорогой Бенджамин!

Дождь. Дождь. Дождь. Ничего другого у неба в последнее время для нас нет. А увидела твой конверт – и как лучик солнца. Потом я, конечно, его распечатала и узнала, что ты ждешь третьего ребенка. Конечно, я рада за тебя, но больно – очень.

Мама снова в больнице. Я еще не ездила к ней из-за новой работы. Наконец-то снова устроилась медсестрой. Наверное, я слишком романтизировала нашу жизнь в Корее, потому что только сейчас поняла, какая это тяжелая работа. Знаешь, я думаю, нам все-таки не стоит встречаться в Нью-Йорке. Уверена, что при твоей занятости дел и так хватает. Да и сама мысль об этом причиняет мне боль.

Пожалуйста, знай: я тебя бесконечно люблю и скучаю, но боюсь, не смогу больше поддерживать нашу переписку.

С любовью навеки,

Фиона

20 апреля

Мой дорогой Бен,

Уже недели две я не получаю от тебя писем. Надеюсь, у тебя все в порядке. Каждый раз, отправляя свое письмо, я боюсь, что ты приболел насморком или гриппом и почту из офиса заберет кто-нибудь из твоих домашних. Меня такой ужас охватывает при мысли, что могу создать тебе проблемы и неприятности.

Маме, увы, все хуже. Она перенесла еще несколько микроинсультов и совсем на себя не похожа. Я почти уверена, что она меня не узнает. Пишу об этом – и как будто легче становится, словно не со мной происходит, спасибо тебе за это. Мой брат взял на себя бóльшую часть хлопот, связанных с матерью, и буквально на глазах тает. Извел себя до изнеможения, и я переживаю, что мало помогаю ему. Я бы хотела, чтобы ты познакомился с Бобби, которого мы ласково зовем Боббалдуй. У него необыкновенно большое сердце. Он уговаривает меня поехать осенью в Штаты. Он, похоже, считает, что к тому времени мама уже умрет. Как подумаю о ее смерти – так плачу. А потом плачу от стыда: я ведь знаю, что смерть будет для нее лучшим исходом.

Что-то я разболталась. Надеюсь, ты и все твои в порядке. Вчера ночью то ли во сне, то ли просто пригрезилось, я вдруг увидела, как мы с тобой крадемся по Сеулу, точно преступники. Только когда нам приходилось скрываться или когда кто-то косо на нас смотрел, я вспоминала, что мы из разных миров.

Одним словом, я люблю тебя.

Твоя навеки,

Фиона

Миниатюрная книжка в кожаном переплете. “Сайлес Марнер” Джордж Элиот. Странная находка. В книжку вложен крошечный сухой цветок. Бело-розовый. Страницы, между которыми он вложен, как будто ничем особым не примечательны.

Еще три письма; по содержанию похожи на предыдущие, разве только мать умерла.

Обратный билет из Вашингтона до Пенн-стейшн со штампом 15 сентября 1955 года.

Квитанция из отеля “Алгонкин”, подтверждающая оплату номера за две ночи и три заказа на доставку еды и напитков в номер.

Спички-книжка армии США с надписью “Форпост свободы”.

18 сентября

Мой дорогой Бенджамин!

Я не верила, что когда-нибудь снова тебя увижу. И мог ли кто-нибудь знать, каким головокружительно захватывающим окажется то, что не представлялось возможным? Думаешь, совсем потеряла голову? А что, может, и потеряла. Родной мой, я была так счастлива тебя видеть. Еще одной такой встречи я, пожалуй, не переживу.

Прости за реакцию мужа моей сестры. Я не знала (откуда мне было знать?), что он расист. Судя по всему, расистов в вашей стране хватает. А я-то, наивная, думала, что это только безграмотные солдаты в Корее могли так на нас пялиться и отпускать свои грязные шуточки, что это следствие их необразованности и бескультурья. Я ошибалась. Даже представить не могу, как тяжело тебе среди этого жить.

До сих пор ясно вижу твою утреннюю улыбку. Твои темные руки на моей матово-белой груди. Ты тактично не стал над этим подтрунивать. Это был такой разительный и чудесный контраст. Мне было бесконечно хорошо с тобой, мой прекрасный любовник. Вспоминай меня по ночам, пожалуйста.

С неувядающей любовью,

Фиона

1 октября

Мой дорогой Бенджамин!

Я вернулась домой, где меня уже дожидалась твоя открытка. Увы, брат сообщил, что мама умерла. Странно: даже когда смерть ожидаема, боль от утраты ничуть не меньше. Но все же в глубине души у меня такое чувство, будто мое горе ненастоящее, и на самом деле я верю, что ее смерть к лучшему – прежде всего для нее самой. Наверное, так думать нормально, но говорить кому-нибудь тяжело. Вижу в этом еще одно подтверждение нашей близости.

Мне пора бежать. Скучаю и люблю.

Твоя на веки вечные,

Фиона

12 ноября

Дорогой Бен!

Ты даже представить не можешь, как много ты значишь для меня. Прости, что давно не писала. И как ни странно, даже, пожалуй, рада, что и ты не писал. То, о чем я должна сказать, и прекрасно, и мучительно тревожно. Бен, родной мой, я беременна. Мне ничего от тебя не надо, и, пожалуйста, знай: я не собираюсь усложнять тебе жизнь. Я больше не буду жить по этому адресу, и переадресацию писем оформлять не буду. Давай просто прекратим переписку, хорошо? Я слишком тебя люблю, чтобы рушить семью, которую ты так любишь. И я не хочу причинять тебе боль, хотя знаю, что именно это и делаю. В общем, не пиши больше – твои письма будет получать кто-то другой, а не я.

С вечной любовью,

Фиона

Открытка, отправленная из Чикаго, на штемпеле 2 июля 1956.

Девочка. Назвала Гретхен.

[без подписи]

* * *

Дорогая Гретхен,

Твоя мать – добрая, милая, дорогая моему сердцу женщина, но она совершила ошибку, удалив из моей жизни тебя и себя. Ты должна знать, что она сделала это, искренне полагая, что поступает правильно, нравственно. Я всегда знал, что она сильная женщина, но не предполагал, что настолько.

Я хочу передать тебе это письмо, но не знаю, где ты. Сестра твоей матери в Нью-Йорке не берет трубку, так что от нее помощи не дождешься. Открытка, извещающая меня о твоем рождении, судя по штемпелю, отправлена из Чикаго, но обратного адреса на ней нет.

Где бы ты ни была сейчас, знай: я люблю тебя и страдаю оттого, что не могу быть тебе отцом. У тебя двое братьев и сестра. Они ничего про тебя не знают, но уверен, что ты бы их полюбила. Они замечательные. Твоя мать тоже замечательная, так что выбора у тебя нет: ты станешь такой же. Я бы очень хотел услышать твой голос, увидеть твое лицо, фотографию, карандашный набросок. Надеюсь, глаза у тебя мамины. Как же я люблю эти глаза!

Наверное, я мог бы стыдиться своих отношений с твоей матерью, но мне не стыдно. Мне больно от того, что я не мог с ней жить, что все это держалось в глубокой тайне, а потому как бы не существовало. Когда я встретил ее, у меня была жена и двое детей, и, положа руку на сердце, я сразу должен был уйти к твоей маме, но не сделал этого. Но из-за того, что не ушел, у меня появился самый близкий тебе по возрасту брат, мой сын Телониус. Признаюсь, что из всей троицы он мой самый любимый.

Жаль, что некуда отправить это письмо. Что ты не узнаешь, как сильно тебя любит отец, как он по тебе скучает и как ему горько не знать, правша ты или левша, какого цвета у тебя волосы и сможешь ли ты его простить.

Подписи не было. Это все, что нашлось в коробке. Письмо сохранило интонацию отца, которую я никогда при его жизни не слышал – в ней была нежность, открытость. Мне и в голову не приходило, что у отца могла быть любовница и что из-за нее он мог поехать в Нью-Йорк. Я был уверен, что мать прочитала письма, но не знал когда. Она хотела, чтобы и я их прочитал, – в этом я тоже не сомневался. Как ни странно, неверность отца пробудила во мне еще большее сочувствие к нему, еще больший интерес. Даже подумав о матери и о том, каково ей пришлось, я не мог его осуждать, хотя и переживал за нее.

У меня есть другая сестра.