В тот год редакторы то ли обленились, то ли вовсе исчезли. Большинство романов были неоправданно толстыми. Шесть перевалили за девятьсот страниц, двенадцать – за семьсот, хотя при минимальной редакторской правке любой из них мог бы превратиться в добротный четырехсотстраничный роман. Был один особенно тяжеловесный, перегруженный деталями роман от писателя-затворника, известного тем, что пишет тяжеловесные, перегруженные деталями романы. Был один ловко придуманный и на редкость лаконичный роман от писателя, которому столь же ловко слепили поразительно безупречную репутацию. Был сборник избранных рассказов умершего писателя; целая полка дебютных романов об отце-насильнике и матери-алкоголичке (и наоборот); очередная “новая”, хотя до ужаса старая, версия университетского романа от писателя средней руки; двадцать восемь семейно-бытовых драм о жизни средних американцев, где главное – с кем после развода останутся дети; сорок романов о взрослении; тридцать пять романов о новой жизни после распавшегося брака; тридцать детективов; сорок романов, которые принято называть “приключенческими”; и шесть романов из серии “да, мы христиане, но и в бубен дать можем”. В большинстве случаев названию явно уделяли больше внимания, чем содержанию или стилю. Но было и тридцать книг, которые я и сам не отказался бы написать. Десять из них – потому что написал бы лучше. Десять – потому что с грустью признавал, что лучше бы не написал. А оставшиеся десять были просто хорошими – добротными, серьезными и продуманными.

На первом обсуждении одна из членов жюри (я не имею права называть имена) сказала:

– Предлагаю включить в шорт-лист роман Риты Тоттен “Только через мой труп”.

На вопрос “почему?” она ответила:

– По двум причинам: во-первых, Рита – моя хорошая подруга, а во-вторых, в “Нью-Йорк Таймс” на роман вышла разгромная рецензия.

Я сказал, что каждая из этих причин с таким же успехом может быть аргументом против включения романа в шорт-лист.

Томас Томад вздохнул:

– Томад на проводе… – Поскольку обсуждение проходило по телефону, с его стороны было весьма любезно представиться. – По-моему, роман Тоттен – это галиматья. Голимая галиматья и ничего больше.

Еще один член жюри:

– Я бы хотел обратить ваше внимание на книгу Ричарда Словесника.

– Разве вы не вместе работаете? – спросил кто-то.

– Конечно, вместе. И да, это не лучшая его книга, но пусть знает, что я отношусь к его работе серьезно.

– Может быть, стоит подождать, пока придут все книги? – спросил я.

– Разумно, – сказал Уилсон Харнет. – Предлагаю следующее. Каждый из нас составляет список из двадцати пяти книг. Затем мы эти списки сравниваем и находим пересечения. Любая книга, которую выбрали как минимум двое, проходит в следующий раунд. А дальше будем импровизировать.

Томад:

– Отлично. У меня уже есть парочка, за которые я готов биться насмерть. Там попадаются довольно жесткие вещи.

Сигмарсен:

– Согласен. Литературы о природе, на мой вкус, маловато, но кое-что набирается. Книга Тоби Ланкфугена просто шедевр.

Гувер:

– Я не за всем уследила. Да, конечно. Удивляет, сколько среди претендентов громких имен. Может, стоит сразу продвинуть их в следующий раунд?

Эллисон:

– Давайте.

* * *

Наступило и прошло Рождество. Мать еще больше окрепла физически, но с головой стало совсем плохо. Мой редактор позвонил моему литературному агенту с радостной новостью: из-за повышенного интереса “Блять” выйдет раньше намеченного срока. Но даже узнав о выходе книги в марте, я и предположить не мог, что в январе открою пухлый конверт на имя Телониуса Эллисона и обнаружу в нем сброшюрованные гранки “Блять” с просьбой включить роман в число соискателей Книжной премии.

Дилемма: я, Телониус Эллисон, отказываюсь признавать, что я же и есть Стэгг Ли, автор романа “Блять”. Но вот книга передо мной. Заявив самоотвод, мне придется признаться в авторстве.

Решение: плевать. Кому в здравом уме может прийти в голову дать этому роману премию?

* * *

Ага.

* * *

Я стал затворником. Передо мной лежала стопка писем от друзей – я их даже не распечатал. Рядом лежала стопка конвертов из разных университетов – скорее всего, с просьбами прислать рекомендации для соискателей должностей или от студентов, поступающих в аспирантуру. (Их я тоже не распечатал, поэтому это только предположение.) По поводу второй стопки совесть грызла меньше, чем по поводу первой. Из некоторых мест было по три-четыре письма, и я догадывался, что это приглашения на публичные чтения. Я редко их принимал – что за идиотский обычай! Всякий раз подмывало крикнуть: “А сами, что, не можете прочитать?” Один раз я всерьез подумывал привезти с собой пару коробок книг и раздать их собравшимся, чтобы все сидели и читали молча. Я тоже буду молча читать, а в конце скажу: “Видите, оказывается, я вам вовсе не нужен”. Приглашали нечасто, что меня нисколько не задевало, но теперь я подозревал, что отсутствие ответа на приглашения сделало меня более желанным.

Я сел на диван в кабинете, закрыл глаза и представил, как могло бы выглядеть публичное выступление Стэгга Ли:

Площадка: Публичная библиотека Ист-Сент-Луиса, или Публичная библиотека Лансинга, или Публичная библиотека Вустера, или книжный магазин “Бордерс” в Филадельфии, Далласе или Джексонвилле, или книжный магазин “Уотерстоунс” в Бостоне, Нью-Йорке или Чикаго.

Прикид Стэгга: Желтые мешковатые брюки из шерсти. Черная шелковая рубашка с широкими рукавами и несколькими пуговицами на манжетах. Серый пиджак из акульей кожи, двубортный, с двумя шлицами; из нагрудного кармана выглядывает желтый платок. Серые носки. Черные лоферы с кисточками.

или

Черные брюки, черная рубашка, черная вязаная шапочка, темные очки, черные армейские ботинки.

или

Пестрая дашики, белые брюки, сандалии, красная феска.

Стэгга должна представить Бекки Унгер – молодая белая женщина, представительница общества “Друзья книги”.

– Я так рада, что вы согласились у нас выступить, – шепчет она ему. – Мы слышали, вы очень… застенчивы. Ой, я не это имела в виду. Хотела сказать – непубличны.

– Есть хорошее слово “затворник”, – едва слышно говорит Стэгг.

– Затворник. Поняла.

Представительница “Друзей книги” встает и подходит к кафедре. Откашливается, и зал постепенно затихает.

– Спасибо всем, кто присоединился сегодня к нам, – говорит она. Снова откашливается. – Для меня большая честь представить нашего гостя, мистера Стэгга Ли. Знаю, всем хочется, чтобы он поскорее перешел к чтению, поэтому буду краткой. Мистер Ли – автор выдающегося дебютного романа… – Она оглядывает зал, собирается с духом, смотрит на свои руки и произносит: – “Блять”. – В зале раздаются смешки и приглушенный гул. – Этот дебютный роман стал оглушительным бестселлером и вот уже третью неделю держится на первом месте в списке продаж. Насколько я знаю, мистер Ли живет в Вашингтоне, округ Колумбия. Эта книга много для меня значит. Когда я ее прочитала, у меня открылись глаза на жизнь чернокожих, и я смогла понять их боль. Давайте же вместе поприветствуем мистера Стэгга Ли.

Стэгг встает, подходит к кафедре, кивает мисс Унгер и поворачивается к залу. В первом ряду сидят две старушки – типичные васпы с голубыми буклями – нервничают, переглядываются. Стэгг говорит: “Спасибо за приглашение”. Голос едва слышен. В зале все как по команде подаются вперед, замирают, ловят каждое слово. Стэгг делает вдох и говорит:

– “Блять”… – Слушатели откидываются на спинки кресел, словно отброшенные взрывной волной. —…основан на реальных событиях. – Голос вновь едва слышен, но зал отзывается одобрительным гулом. – Сама история, конечно, выдуманная, но правдиво показывает, каково быть черным в Америке. Зрелище не из приятных.

– Так, все так, – доносится с задних рядов голос белого мужчины в бабочке.

– Когда я сидел в тюрьме, – взгляд на старушек с голубыми буклями, – я понял, что слова принадлежат всем и что в этом обанкротившемся обществе я могу отвоевать себе место, пользуясь данным мне Богом даром слова.

Аплодисменты.

– “Блять” – мой вклад в нашу замечательную страну. Где черный, отсидев, может разбогатеть, просто рассказав правду о своем несчастном народе.

Овация. Овация. Овация.

Стэгг открывает книгу.

– “Блять”. – Слушателей снова отбрасывает назад, но они тут же подаются вперед – внимать. – “Мать вылупилась на меня и Дебеллу и обзывает атребьем…”

* * *

Несмотря на название, “Блять” была выбрана Кенией Данстон (или тем, кто принимает такие решения за нее) для обсуждения в ее книжном клубе. В издательстве воодушевились: это означало, что нам каким-то образом перепадет крупная сумма. Но одно из условий – участие Стэгга Ли в шоу Кении Данстон. Это было паршиво, и во мне боролись два чувства: страх и ненависть. Страх, что меня разоблачат. Ненависть – к самому себе. Но деньги были слишком серьезными, почти удваивали мой аванс. Il faut de l’argent[70].

– Что ты собираешься делать? – спросил Юл.

– Ты хочешь спросить, что собирается делать Стэгг Ли, – сказал я.

– Пожалуй.

– Думаю, в назначенный час автор явится в студию.

– Господи…

* * *

Я вернулся домой от матери с мыслью о том, что впечатление, будто физически она в порядке, было самообманом. Тело казалось крепким лишь на фоне ее умственной деградации. Мать умирала. Я подумал, что ей, возможно, было бы лучше умереть – и тут же испытал чувство вины, которое счел естественным в такой ситуации. В голове это звучало так же ужасно, как теперь выглядит на бумаге. Откуда мне было знать, что доставляет ей удовольствие в том мире, где она пребывала? Я ведь только видел, что редкие, мимолетные проблески сознания были для нее мучительны и жестоки. В тот вечер я надел кроссовки и отправился на пробежку, решив держать в форме хотя бы свое тело.

* * *

Corpora lente augescunt, cito extinguntur[71].

* * *

Не поехать утром к матери было легко, трудно, мучительно, в чем-то даже приятно и страшно. Я был примерным сыном, порядочным человеком, опорой семьи, но мне нужно было выкроить время, чтобы побыть собой. В каком-то смысле это была репетиция: вскоре мне предстояла поездка в Нью-Йорк на заседание жюри премии и на телезапись с участием Стэгга Ли. Я ходил взад-вперед по дому, убеждая себя, что именно сегодня впервые за последние двенадцать дней мать проснется с ясной головой, грустно взглянет на молодую сестричку, которая придет менять ей подгузник, и скажет: “Где же мой Монкси?” Я постарался сбросить груз вины с плеч, если это вообще возможно. Вина как плохой одеколон – пропитывает тебя своим запахом. Я ненавидел в людях три вещи: тяжеловесный юмор общественных деятелей, показную и нарочитую самокритику и выставляемое напоказ чувство вины. Я гордился тем, что сам был виновен лишь в двух последних.

На следующий день я поехал к матери. Она как будто еще больше сдала, уж точно не поправилась, а если вчера у нее и был просвет, сегодня от него не осталось и следа – все было как обычно. Мать сидела на стуле, сцепив узловатые руки на коленях, и смотрела прямо перед собой, в пустоту.

На обратном пути я заехал в магазин за тем, чем привык питаться: йогуртом, фруктами и супами быстрого приготовления в стаканчиках. Из магазина вышел с тремя сумками – дыню положили в отдельную. У края тротуара стоял мужчина примерно моего возраста, но все же старше, побитый жизнью. Он показал на меня пальцем и пропел:

Я стоял всего в полутора метрах от него. Чувствовал запах заношенного грязного пальто. Мог пересчитать морщины вокруг глаз. Кажется, я его немного напугал. Он попятился и едва заметно ссутулился, словно готовясь в любой момент пуститься наутек. Я кивнул ему и сказал: “Ты прав”. И протянул сумку с дыней. Он принял от меня мою ношу и пошел прочь, дважды с подозрением оглянувшись. Я полез в карман за ключами от машины, а когда снова бросил взгляд туда, куда он ушел, – его уже не было, как сквозь землю провалился.

* * *

Телониус, Монк и Стэгг Ли летели в Нью-Йорк одним рейсом и, увы, в одном кресле. Я подумал, что этот фарс может плохо кончиться, и у меня действительно произойдет раздвоение личности. Но, потягивая сок, пока самолет преодолевал затянувшуюся зону турбулентности, я сумел убедить себя, что все это всего лишь спектакль. Я просто играл роль, не больше и не меньше, и за игру мне платили щедро и вполне заслуженно. Все трое, разумеется, прибыли в Нью-Йорк в моем облике – некогда Монкси в глазах матери, некогда художник – в собственных. Я заселился в отель “Алгонкин”, забронированный сотрудниками Национальной книжной ассоциации, занес в номер чемоданы и лег вздремнуть.

Комиссия заседала после обеда, и я сидел между Айлин Гувер, от которой пахло чесноком, и Йоном Полом Сигмарсеном, который почему-то пах рыбой. Мы находились в просторном конференц-зале с окном, выходившим во внутренний двор. Обсуждали по очереди каждую книгу, Сигмарсен и Томад были наиболее эмоциональны в своих оценках, Уилсон Харнет – утомительно дипломатичен, а Айлин Гувер то следила за разговором, то как будто из него выключалась. Возможно, мое участие в обсуждении было самым проблематичным: я внимательно слушал и почти не говорил. Примерно через час случилось нечто ужасное. Словно выскочив из засады, словно она все это заранее спланировала и отрепетировала специально для меня, Айлин Гувер заговорила про “Блять”.

– Ну что, все уже прочитали “Блять”?

Прочитали все, кроме Сигмарсена.

– А вы? – спросил меня Харнет.

– Пролистал, – сказал я. – Меня как-то не зацепило.

– А по-моему, это просто великолепно, – сказала Гувер.

– Смелая вещь, – вставил Томад.

– Соглашусь, – сказал Харнет. – Думаю это самый сильный афроамериканский роман из тех, что я читал за последние годы.

– Прочту сегодня же, – с энтузиазмом сказал Сигмарсен.

– Полагаю, он наверняка окажется в нашей двадцатке лучших, – сказал Харнет.

– Иначе и быть не может, – сказала Гувер.

– Похоже, придется читать, – сказал я.

Все это подействовало на меня удручающе. Ноги налились свинцом, засосало под ложечкой, руки стали холодными. Ничто не могло бы напугать меня сильнее и вызвать больший протест. Я скорее включил бы в “нашу двадцатку” сценарий фильма “Рождение нации”[73], чем этот роман.

Я вернулся в номер вне себя. Ходил из угла в угол. Потом посмотрел “Подражание жизни”[74]. Потом снова ходил. Заказал ужин, но так к нему и не притронулся.

* * *

Утром после бессонной ночи я принял душ, оделся, взял такси и поехал по адресу, который нашел в отцовских бумагах, в дом, где когда-то жила Тилли Макфадден, сестра Фионы. Под одной из кнопок домофона по-прежнему значилось “Макфадден”, и я нажал на нее. Дверь зажужжала, открываясь, и я оказался у подножия узкой лестницы. Когда-то этот типичный для Нью-Йорка дом из коричневого камня – браунстоун – выглядел чище и лучше, но и сейчас был еще пригоден для жилья. Я поднялся по лестнице на четвертый этаж и увидел приоткрытую дверь. Постучал.

– Заходи, – донеслось изнутри.

Я вошел и услышал:

– Ты кто такой?

Передо мной был белый лысый бугай без рубашки, с кольцом в губе и огромной татуировкой, закрывавшей все левое плечо и левую половину груди. Туша – килограмм на сто тридцать. Он как раз закончил натягивать один ботинок и теперь мучительно возился со вторым. Честно говоря, мне стало не по себе.

– Меня зовут Телониус Эллисон.

– Ну и что, блять?

– Надеюсь, вы мне поможете, – сказал я и уставился на его татуировку. На ней был изображен лес, посреди которого тигр сражался со змеей.

– Если будешь денег просить, я из тебя отбивную сделаю.

– Ты скинхед? – спросил я. Вопрос сам слетел с языка. Из чистого любопытства.

– Пошел нахуй отсюда, – сказал он, грузно поднимаясь на ноги – одна была в ботинке, другая – в носке.

– Я ищу Тилли Макфадден, – сказал я.

– Опоздал лет на десять, – сказал он. – Умерла она.

– Мои соболезнования.

– Нахуй они мне. – Тут он почему-то опять сел. Возможно, устал стоять.

– Ты ее сын?

– Тебе-то что? – Он уставился на меня, набычившись.

– Вообще-то я ищу ее сестру Фиону.

– И она умерла, – сказал он. – Ты бы еще лет через пять пришел. – Его это, похоже, развеселило. – На кой они тебе вдруг сдались? – Он вел себя так, будто учуял запах денег.

– Я ищу твою двоюродную сестру Гретхен. Она тоже умерла?

Он бросил шнуровать ботинок и выпрямился.

– Не, эта жива-здорова. Зачем она тебе?

Я решил не тянуть резину.

– Похоже, она моя единокровная сестра.

– Так я и знал, – сказал он и слегка покачал головой. – Всегда говорил, что в ней кровь черножопых. Мать отрицала, но я нутром чуял.

– Где она сейчас, знаешь?

– Может, и знаю. Чего она тебе вдруг понадобилась?

Я посмотрел на распятие на стене рядом со свастикой.

– Вообще-то это мое личное дело.

– Ага, только ты не знаешь, где она, а я знаю.

– Может, хоть фамилию назовешь?

Он растянул губы в улыбке, но ничего не ответил.

– Сколько? – спросил я. – Сто? – Я уже достал деньги из кармана. – Двести? – Никакой реакции. – Здесь двести пятьдесят. Если отведешь меня к ней – твои.

– А если я тебе просто дам в бубен?

– Слишком много возни. Проще отвести.

Злобная, подлая усмешка искривила безобразное рыло, и меня захлестнула ненависть. Он опять принялся шнуровать ботинок – неясно зачем: то ли бить меня собирался, то ли вести к Гретхен.

– Пошли, – сказал он.

Мы прошли несколько кварталов от его дома до другого такого же браунстоуна. Он тащил свою тушу довольно бодро, но пыхтел так, что, казалось, вот-вот начнет отдавать концы. Меня передернуло от мысли, что, если он свалится, мне придется его откачивать. Кроме того, я все время ждал, что он вдруг развернется и кинется на меня с кулаками, или что мы наткнемся на его неонацистских дружков и те просто оставят меня подыхать на тротуаре. Тут стоит отметить, что если раньше у меня на душе было просто темно, то теперь мрак как будто сгустился, стал почти осязаем и угнетал меня не меньше самой ситуации. Этот бугай приходился мне родственником. Он был двоюродным братом моей единокровной сестры, а значит, моим троюродным сводным братом. Родство, прямо скажем, не самое близкое, но достаточное, чтобы меня от этого ощутимо мутило.

– Она на третьем этаже, – сказал скинхед. – Хэнли ее фамилия.

Он выставил руку с красными костяшками, ожидая платы. Я отдал ему деньги и посмотрел, как он уходит. На углу он оглянулся с уже знакомой злобной усмешкой.

Поднявшись на крыльцо, я увидел наклейку “Гретхен Хэнли” под одной из кнопок и позвонил.

– Кто там? – спросил женский голос из домофона.

– Мисс Хэнли?

– Да.

– Меня зовут Телониус Эллисон. Я хотел бы с вами поговорить.

Повисла долгая пауза, потом дверь, зажужжав, открылась. Я быстро потянул ее и вошел в подъезд, который оказался в еще более плачевном состоянии, чем в доме ее двоюродного брата. Я только теперь заметил, что на улице стало жарко и что я изрядно взмок от ходьбы и карабканья по лестницам. Заправив рубашку и отдышавшись, я постучал.

* * *

Если у нас и было семейное сходство, я его не заметил. Гретхен, безусловно, была привлекательной женщиной: широкие плечи и бедра, довольно высокая, со светло-каштановыми волосами ниже плеч и карими глазами. Где-то в углу заплакал младенец, и, открыв мне дверь, она тут же обернулась к нему.

– Гретхен? – сказал я.

– Она самая. – В голосе слышалось раздражение. – Чем могу помочь? – Я уловил акцент.

– Я сын Бенджамина Эллисона, – сказал я.

Она взяла малыша на руки, прижала головку к своему плечу и подняла на меня глаза. За спиной у нее было окно, и я не мог разглядеть выражения ее лица.

– Вашу мать звали Фиона?

– Да. – Она шагнула вперед и всмотрелась в меня. – Значит, вы мой брат? – Улыбнулась, и в этой улыбке мне почудилось едва уловимое сходство со скинхедом. – А что наш папочка – помер?

– Да.

Ее как будто немного отпустило: она села к столу и стала укачивать младенца.

– Вряд ли это что-то изменит, – сказал я, – но отец не знал, где вы. Скоро уже семь лет, как он умер. Я бы никогда не узнал ни о вас, ни о вашей матери, если бы не нашел его письма.

Гретхен пристально смотрела на меня, и я понял, что она разглядывает мою одежду. Я оглянулся по сторонам и увидел, что живет она тяжело. В комнате было достаточно чисто, но на всем лежала печать нужды. Пластиковый стол, который в светлой загородной кухне мог бы выглядеть даже стильно, здесь был явно не к месту, весь в пятнах и вмятинах – отметинах прожитых лет. Одного взгляда на диван хватало, чтобы понять: с обратной стороны подушки еще сильнее заляпаны.

– Это моя внучка, – сказала Гретхен. – Сижу вот с ней, пока дочь на работе. Потом сама работать иду. Завтра будет то же самое. Один день похож на другой. А вы чем занимаетесь, мистер Эллисон?

– Я писатель.

– Как замечательно. – Она посмотрела на лицо малышки, тронула его пальцем. – Писатель. Университет закончили?

– Да.

– Как удачно. Вас там, наверное, многому научили. – Малышка принялась было канючить, и Гретхен довольно резко шикнула на нее. – Всегда говорю: поддерживайте Фонд помощи чернокожим студентам.

Она мне не нравилась, но, с другой стороны, ничего, кроме обиды и язвительности, я и не ждал.

– В общем, – сказал я, – отец перед смертью написал вам письмо. Я недавно его нашел и разыскал вас. – Я положил письмо на стол и пододвинул к ней.

Она смотрела на письмо, но не разворачивала.

Я пододвинул себе стул, сел и стал разглядывать ее лицо. На меня вдруг накатила тоска, чувство жуткого одиночества, и я не мог понять, было ли это отражением того, что чувствует сейчас Гретхен, или моим собственным ощущением. Вдобавок, я почему-то считал себя виноватым за ту нищету, что нас окружала.

– Значит, вы мой брат.

Я кивнул.

– У меня есть еще братья и сестры?

– Есть еще один брат. А сестра умерла. – Я посмотрел на грязное окно. – Я пришел не для того, чтобы бередить старые раны. Отец, похоже, хотел, чтобы его письма нашли, и нашел их я. Насколько я понял, он очень любил вашу мать. Думаю, он хотел вас разыскать, но не представлял как.

– Вы же разыскали.

Она была права, и возразить было нечего.

– Отец оставил вам деньги. – Я достал чековую книжку и ручку.

– Деньги?

Я не уловил, было ли в ее вопросе больше удивления или негодования. Щелкнул ручкой, выдвинув стержень, и повторил:

– Да, мисс Хэнли, отец оставил вам деньги. – Выписал чек на сто тысяч долларов и без колебаний (что меня самого удивило) протянул ей. Никогда раньше я не выписывал чеков на такую сумму. Ощущение было странное, даже голова немного кружилась.

– Вы подумайте, – сказала она, не глядя на чек. – И это все искупает, да? – Она обвела взглядом комнату, словно осматривая ее моими глазами. Словно приглашая меня увидеть, в каких условиях она живет.

– Вряд ли, – сказал я, поднимаясь со стула. – Я просто выполнил свой долг. Всего доброго. – Повернулся и вышел на лестничную площадку.

Она подошла к двери и распахнула ее, когда я уже шел вниз по лестнице.

– Это настоящий чек?

– Да.