Пора было перестать притворяться, будто этот последний отпуск что-то значит для матери. На следующее утро она снова незаметно ускользнула от нас и умудрилась потеряться на соседней улице. Лоррейн волновалась, но, похоже, ее целиком поглотило то, чего, насколько я знал, у нее прежде не было – любовная связь с мужчиной. Словно чувствуя себя виноватой за внезапно свалившееся на нее счастье, она была особенно ласкова с матерью, да и мне улыбалась чаще обычного. Мэрилин, как и следовало ожидать, все понимала и не вмешивалась. Как-то вечером, уложив мать пораньше и напичкав ее таким количеством седативных, от которого сам бы уже давно храпел, я спустился по аллее к дому Мэрилин. Дверь открыл мужчина; у него из-за плеча выглядывала Мэрилин.

– Извините, если помешал, – сказал я.

– Монк, – сказала Мэрилин, и по ее тону я понял, что помешал. – Заходи. Познакомься: это Клевон.

Клевон схватил протянутую мной руку в районе большого пальца – я знал эту форму рукопожатия, но никогда не был к ней готов, – и сказал:

– Как оно чё, брат?

Я стал лихорадочно вспоминать, как принято отвечать на такое приветствие. Сказать “ничё”, но тогда вопрос: зачем вообще пришел? Сказать “много чё”, но тогда придется перечислять. И я сказал:

– Да так, – что вроде бы пришлось к месту, но прозвучало как-то обидно для Мэрилин. И добавил: – Заглянул по-соседски.

– Окей, – сказал Клевон и неторопливо, вразвалочку прошел к дивану, где принялся перебирать стопку компакт-дисков.

– Не знал, что у тебя гости, – сказал я Мэрилин.

– Ничего. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Вообще-то у Лоррейн на вечер планы. Мне лучше вернуться к маме.

Произнеся “мне лучше вернуться к маме” при Клевоне, я чуть сквозь землю не провалился. Словно мне снова двенадцать, и как только уйду, он засмеется и спросит, что это за имя такое – Монк.

Мэрилин вышла со мной на крыльцо. Извинилась и тихо сказала:

– Я раньше встречалась с Клевоном.

– А теперь?

– Выясняем отношения.

– Это бывает непросто, – сказал я. – Тогда до завтра?

– Окей. – Она не подалась вперед, давая понять, что поцелуя не будет. Я понял и не стал настаивать. Спустился по ступенькам и пошел к дому, пока она меня не окликнула. – До завтра, – сказала она.

Я кивнул.

* * *

Город Колумбия в штате Мэриленд долго развивался строго по плану, пока численность населения не превысила этот план. Дальше развитие пошло стихийно, а изначальный план только всему мешал. Больница, которую (очевидно, сочувствуя родственникам) назвали восстановительным центром, находилась за чертой города. Вместо привычной синей, зеленой или белой медицинской одежды, персонал нарядили в халаты и платья с веселыми узорами. Все работники центра были неприлично молоды и в отличной спортивной форме. Улыбались без устали, склоняясь над пускающими слюни пациентами или обращаясь к больным, глядевшим на них пустыми, умершими глазами. Я совсем сник, представив среди них мать, и точно знал: когда мы приедем оформляться, она будет полностью адекватна.

– На территории круглосуточно дежурит как минимум один врач, – сказала красивая блондинка в бежевом деловом костюме. – У нас семь рекреационных зон, где показывают и классические фильмы, и новинки. Еда исключительная. Настоятельно рекомендую попробовать. Вам будет трудно поверить, что она не домашнего приготовления.

– У вас есть приличная библиотека?

– Полки с книгами есть в каждой рекреационной зоне.

– А какие книги?

– Детективы. Да много всего. – Миссис Толлисон (так она представилась) уловила мое беспокойство, но не могла понять, чем оно вызвано. – Конечно, у большинства наших гостей зрение совсем слабое, и читать им бывает трудно.

В машине по дороге домой я думал о том, что заглянул в будущее, узнал, как будет выглядеть последнее жилье матери. Но также понял, что пока не готов ее туда поместить. Мне требовалось еще одно неопровержимое подтверждение ее болезни.

* * *

Молотки, как и пилы, различны по своему назначению – есть множество разновидностей. Если большой палец вывихнут, это еще не значит, что его нет.

* * *

– Билл, кажется, я нашел место, куда можно было бы переселить мать.

Лоррейн с матерью сидели на веранде – в окне маячили их затылки.

– Думаю, это оптимальный выход, – сказал Билл.

Я мгновенно завелся. Даже если он прав, даже если он врач, даже если он сын этой женщины, его никто не просил высказывать свое мнение. Я сказал:

– Рад, что ты согласен.

После короткой, но многозначительной паузы он сказал:

– Я вышлю сколько смогу. – Спасибо, хоть не стал расспрашивать про больницу или объяснять, что там должно быть. – Мне теперь позволили брать детей раз в месяц на выходных.

Это было вопиюще несправедливо, и все мои претензии к нему за отсутствие в жизни матери утонули в жалости.

– У них все в порядке?

– Вроде да. Единственное условие: Роб не может находиться в доме, когда они приходят.

– Ужасно.

– Ну, это Аризона.

– Может, сейчас и не стоит про это. Может, про это вообще никогда не стоит, но скажу. – Мать и Лоррейн, похоже, никуда не собирались с веранды. – У нас есть еще одна сестра. – Билл, естественно, промолчал – по нашим неписаным правилам, его очередь говорить еще не наступила. – У отца был роман, когда он служил в армии, и, похоже, у нас есть сестра.

– Тебе это мать сказала?

– Не совсем. Но она устроила так, чтобы я узнал об этом из отцовских бумаг.

– Мне сейчас не до этого, – сказал он.

– Да от тебя ничего и не требуется! Ее зовут Гретхен, но фамилии я не знаю. Мать – англичанка, была медсестрой в Корее, ее фамилии я тоже не знаю.

– Взять и вывалить на нас такое. Очень в его духе.

Я рассмеялся.

– О чем ты? Он же до последнего дня скрывал, – возразил я, хотя и сам был в этом не уверен. – Даже велел матери сжечь все свидетельства.

– Ты себя слышишь? – сказал Билл. – Велел матери сжечь свидетельства. Мать и воду-то боится кипятить – вдруг загорится. – Билл был прав. Он всегда схватывал все с ходу и, в отличие от меня, мгновенно догадывался о скрытых мотивах отца. Враги всегда понимают друг друга лучше, чем друзья.

– В любом случае, это все, что известно. В письмах ничего больше нет, в коробке – тоже.

– Что-то там обязательно есть, как пить дать. Еще поройся. Только я ничего об этом знать не хочу.

На том конце трубки раздался мужской голос, обращенный к Биллу, и Билл ответил, назвав собеседника “дарлинг”. Не буду скрывать, меня слегка передернуло, и я устыдился своей реакции.

– Ладно, пойду посмотрю, как мать, – сказал я, решив, что это будет удачным предлогом, чтобы завершить разговор. И тут же сообразил: Билл может расценить мои слова как упрек: дескать, забочусь о матери я, а не он.

Билл действительно разозлился.

– Поговорим позже. Может, приеду осенью посмотреть на больницу и прочее.

Я не стал возражать.

– Окей.

* * *

Я целый день сидел дома – от Мэрилин ни слуха. Я обманывал себя, делал вид, что на самом деле не жду, когда она позвонит или зайдет. Мать прилегла вздремнуть – теперь она это делала постоянно, будто сон стал ее главной опорой. Она действительно лучше всего соображала в первые минуты после пробуждения, а потом ее мир покрывался трещинами, в которые легко было провалиться. Помочь ей обойти трещины было невозможно: куда ноги вели, туда она и ступала.

Итак, мать спала. Я вышел во двор и постоял на причале, размышляя, не закурить ли сигару. Потом вернулся в дом и застал Лоррейн и Мейнарда за занятием, которое иначе, как “тереться деснами”, не опишешь. Я покашлял, давая о себе знать.

Мейнард сидел за столом.

– Как твоя мама? – спросил он.

– Так себе, Мейнард.

– Все еще спит? – спросила Лоррейн.

Я кивнул и поставил на плиту чайник.

– А вы тут чем занимаетесь, молодые люди? – спросил я.

Они захихикали, и правда как молодые.

– Давай уже скажем, – сказал Мейнард.

– Мейнард, – предостерегла Лоррейн.

– Он все равно узнает.

Я посмотрел на Лоррейн, потом на Мейнарда.

– Что происходит?

– Мы женимся, – сказал Мейнард.

Ну да, все логично, но от этого не менее ошеломляюще.

– Ты шутишь.

– Никак нет, сэр, – сказал он.

Я посмотрел на Лоррейн, и меня вдруг охватила паника.

– А где вы собираетесь жить? – спросил я.

– Здесь, в моем доме, – сказал Мейнард.

– Слава богу, – сказал я.

– Что? – переспросила Лоррейн.

– То есть… конечно, само собой. Я очень рад за тебя, Лоррейн. Честное слово. Поздравляю, Мейнард, вы нашли великолепную спутницу.

– Это я и сам знаю, – сказал старик и взял Лоррейн за руку.

– Свадьба будет большая? – спросил я. – Или скромная, камерная, в кругу семьи? – Ни то, ни другое я не собираюсь оплачивать. Да и вряд ли приду.

– Скромная, – сказала Лоррейн.

Мейнард посмотрел на меня своими старческими мутно-молочными глазами и сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты был моим шафером.

– Серьезно? – Ты в своем уме? Мы же вообще не знакомы.

– Твоя семья столько сделала для моей Рейни, и для Лоррейн ты так много значишь. Мне очень важно, чтобы это был именно ты.

– Не лучше ли попросить кого-то из близких друзей?

– Друзья все померли, – сказал он.

Что тут скажешь? Я сказал:

– Почту за честь.

– А я бы хотела, чтобы ваша мать была моей свидетельницей, – сказала Лоррейн.

– Хорошо.

– Мы расписываемся в субботу, – сказал Мейнард.

– Это уже послезавтра.

– В нашем возрасте лучше не откладывать. – Мейнард рассмеялся, а за ним и Лоррейн.

Смех был искренним, теплым, красивым, и мне стало радостно за Лоррейн. Глядя на то, как они смеются, я вдруг осознал, что родители никогда не смеялись вместе так гармонично, хотя, уверен, очень любили друг друга.

– В субботу, – сказал я.

* * *

Рождественские каникулы, первый курс университета. Отец рад, что я дома, и расспрашивает о занятиях и профессорах. С тех пор как я начал читать серьезные книги, всей семье приходится страдать за ужином, слушая наши заумные разговоры. Когда мне было одиннадцать, он задавал простые вопросы, сбивал с толку и посмеивался. Когда мне было четырнадцать, он задавал каверзные вопросы, нарочно запутывал, подначивал и снова посмеивался. Когда мне исполнилось восемнадцать, он, похоже, всерьез решил, будто я способен добавить что-то к его пониманию романов и рассказов. Я говорю ему, что мы читали Джойса. Билл стонет. Казалось бы, второй курс мединститута должен был дать ему больше общих тем для разговоров с отцом, чем мне. Лиза заканчивает Вассар и уже принята в медицинский институт, но примеряет на себя образ девочки, зацикленной на смерти.

– Мы читали “Портрет” и “Поминки”[44], – говорю я.

– Вижу, вас там уже отучили произносить названия целиком.

Мы с отцом смеемся, но остальные, уверен, считают его реплику провокацией и попыткой затеять спор.

– Ну и что ты думаешь о “Поминках по Финнегану”? – спрашивает отец. Потом поворачивается к Биллу: – Ты читал?

Билл мотает головой.

Отец закидывает в рот ломтик картошки и снова смотрит на меня.

– Итак?

– Думаю, книгу сильно переоценивают.

Отец перестает жевать.

– Во всяком случае, оценивают неправильно.

– Безапелляционность юности, – говорит отец. – Одна только игра слов делает ее выдающейся.

– Ага, – говорю я, – она еще и многоязычна, и все такое, но все равно.

– После нее уже не можешь читать прозу, как прежде.

– Ну, “Поминки” – то вообще не читаешь, – говорю я. – Всматриваешься подолгу, но не читаешь.

– Именно! – Он смеется и отпивает вина. Слегка толкает Лизу локтем, как бы приглашая ее присоединиться к разговору.

– Ладно, – говорю я. – Вот что я написал в своей курсовой. – Смотрю на мать и на брата с сестрой – и становится не по себе, будто согласился перерезать им горло. Смотрю в горящие глаза отца. – “Несмотря на навязчивую игру с буквами и значениями слов, несмотря на обилие графических и композиционных приемов, которые в первую очередь притягивают к себе внимание, главной особенностью книги следует считать ее соответствие традиционному способу повествования. Многослойность текста создается при помощи таких знакомых средств, как метафора и символ. Разница лишь в том, что каждое слово, каждое предложение обращает внимание не на смысл, а на сам прием. Таким образом роман подтверждает то, что вроде бы пытается опровергнуть. Он экспериментален и традиционен в квадрате, поскольку вся его экспериментальность держится на фундаменте традиции”.

Отец долго всматривается в меня. Потом переводит взгляд на своих старших детей и кладет вилку на тарелку.

– Надеюсь, перед сном вы поцелуете брата.

Встает и выходит из-за стола.

* * *

Конечно, брату с сестрой приходилось несладко, но мне было еще хуже. Я мучился тем, что отец меня превозносит, – слишком уж ясно понимал, насколько он ошибается. В восемнадцать я отдавал себе отчет, что мне восемнадцать и что во мне нет ничего особенного, а если чем и выделяюсь среди сверстников, так это как раз пониманием собственной заурядности. Идеи свои я считал сырыми и гадкими, а себя – за неимением лучшего слова – неуклюжим ботаном. Кстати, брат – на тот момент второкурсник мединститута – повел себя по-детски и, проходя мимо моей комнаты, презрительно бросил:

– Ботан.

– Я не виноват, – сказал я.

Это услышала Лиза, как раз поднимавшаяся по лестнице. Она взглянула на меня почти с сочувствием, пожала плечами и ушла к себе. Дверь закрыла чуть громче, чем обычно, – и этим, по сути, тоже дала мне пощечину.

Но ведь каково было им! Тогда (да и потом) оба они добились куда большего. Я еще ничего не сделал и не находил рационального объяснения тому, почему отец выбрал в любимчики именно меня. Такой мне выпал жребий, хотя я его даже не тянул.

* * *

Номера 23, 24

* * *

уайльд: Боюсь за авторский голос.

джойс: Что вы имеете в виду?

уайльд: Изменения в литературе. Скоро авторский голос совсем исчезнет, и что нам останется?

джойс: Страницы.

уайльд: А сюжет?

джойс: А что такое сюжет, как не предвосхищение последней страницы?

уайльд: Вам когда-нибудь доводилось ходить в грозу с длинной металлической трубой?

джойс: Нет.

уайльд: А вот попробуйте.

джойс: Вы сердитесь?

уайльд: Нет, всего лишь предвосхищаю последнюю страницу.

* * *

Мэрилин еще никогда не казалась мне такой красивой. Мы сидели у нее на кухне. Клевона, судя по всему, не было. Мэрилин налила кофе.

– Посмотрел вчера на дом престарелых для мамы.

– И как?

– Нормально. Чисто. Аккуратно. Приветливо. Что можно сказать о месте, куда люди отправляются умирать?

– Прости, что вчера не позвонила.

– Я понял, что занята, – сказал я.

– С Клевоном мы теперь расстались официально.

Новость меня обрадовала, но я не был уверен, стоит ли это демонстрировать.

После короткой паузы Мэрилин сказала:

– Но должна сказать: мы в ту ночь переспали.

Почему вдруг должна? Кому? Мне точно не должна – я бы предпочел остаться в неведении. Чего не знаешь – то не волнует, а теперь меня это волновало. Волновало, что он для нее значит и что для нее значу я; волновало, кто из них был сверху; волновало успела ли она кончить (один раз или несколько?); волновал размер его члена; волновал размер моего; волновало, зачем она мне это сказала. Я принялся изучать старый кухонный стол – столешница из белой сосны, планки узкие, покоробленные, рамка со скошенными углами, похоже, из клена, – странное сочетание. Я провел пальцами по закругленной кромке.

– Всякое бывает, – сказал я.

– Я поняла, что он для меня ничего не значит.

Я кивнул.

– Хорошо, что ты это поняла. – (Хотя поздновато.)

Она встала со стула, подошла ко мне, наклонилась и поцеловала в губы. Потянула за руки, подняла, повела в спальню и там снова поцеловала. Мы повалились на кровать и принялись перекатываться и тереться друг о друга, возбуждаясь, но, увы, почти ничего не чувствуя. Я понимал, что мною движет не столько желание, сколько новизна. Целуя ее шею, солоноватую на вкус, я бросил взгляд на прикроватный столик и увидел там экземпляр “А жывём мы в гетто” Хуаниты Мэй Дженкинс. Я замер.

– Что с тобой, бэби? – спросила Мэрилин. Мне понравилось, как это прозвучало, особенно “бэби”, но вид книги трубил отбой.

– Ты прочитала? – спросил я.

Она запрокинула голову, чтобы посмотреть.

– Ах, это! Да, только закончила. Довольно хорошая книжка.

– Что в ней хорошего? – Я скатился с нее и вытянулся рядом.

Она явно не понимала, почему мы вообще об этом заговорили.

– Что-то не так? Скажи прямо. Не надо было говорить про Клевона.

– Что тебе понравилось в этой книге?

– Не знаю. Наверное, история. Ничего выдающегося, но прочла с удовольствием.

– И тебя ничто не покоробило?

Секунды две она просто всматривалась в меня, потом сказала с вызовом:

– Нет.

– Ты знаешь хоть кого-то, кто бы говорил так, как в книге? – Вопрос прозвучал резко. Я этого не хотел, но понимал: назад не отыграешь.

– Что с тобой?

– Сначала ответь.

– Нет. И что? Я на этом вообще не зацикливалась. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

– Извини, – сказал я. Мне самому не нравился мой атакующий тон. – Просто я считаю эту книгу набором идиотских, тупейших штампов и не понимаю, как умный человек может относиться к ней всерьез.

Хороши извинения! Мэрилин притянула к груди подушку и положила на нее подбородок.

– Тебе лучше уйти.

– Прости, – сказал я.

– Уходи.

Пока шел от спальни до входной двери, слышал, как она плачет. Но сказать было нечего.