Прошло десять дней. Я гулял один, гулял с Мэрилин, один раз гулял с матерью. Мэрилин познакомилась с матерью и Лоррейн. Мейнард (тот охранник на въезде) заходил к Лоррейн. Мать сказала, что Мэрилин ей нравится. Я сказал Мэрилин, что она мне нравится. Мэрилин сказала, что я ей нравлюсь. Мы ужинали вчетвером. Я ужинал с Мэрилин. Я садился в каноэ, качался на воде и курил сигары. Мать и Лоррейн действовали друг другу на нервы. Лоррейн обиженно бурчала. Мать уходила вздремнуть. Мать и Мэрилин поговорили наедине, пока я ездил на рынок.

– Мама сказала, что скоро выйдет твоя новая книга, – сказала Мэрилин.

Я чуть было не ответил, что мама ошиблась, даже рот открыл, но вдруг подумал: нечестно приписывать человеку несуществующее заблуждение, когда ему и настоящих хватает. Я сказал:

– Сначала ее надо дописать. Может быть, весной и выйдет.

– Как называется?

– Пока без названия. Это пересказ “Сатирикона”. – Я усмехнулся. – Мой очередной суперуспешный проект.

– Я бы и в рукописи с удовольствием почитала.

– Я тоже, – сказал я.

Она взглянула на меня вопросительно.

– Когда закончу, обязательно покажу.

– Кстати, я читала “Второй провал”, когда он только вышел. Мне понравилось.

Я кивнул.

– Спасибо. Боюсь, у меня совсем не много читателей.

Мы сидели на причале, глядя на пруд. У нас была бутылка мерло, но удовольствие от вина изрядно портил запах цитронеллы – горели свечи от комаров. Я многое узнал о Мэрилин, как, наверное, и она обо мне – чужое прошлое всегда кажется важнее, интереснее, насыщеннее, чем свое. Они с братом выросли в одном из пригородов Бостона в семье врачей; она окончила сначала Вассар, потом Колумбийский университет и теперь работала адвокатом в Федеральном бюро по рекомендациям о назначении наказаний. Ездила по стране, объясняя общественным защитникам тонкости существующего законодательства. К работе относилась серьезно, считала ее важной (я тоже) и этим очень напоминала мою сестру. Уважала некоторых коллег, но не само бюро; страстно отстаивала права подзащитных, но люди эти были ей неприятны.

Комары вились вокруг наших щиколоток.

– Не возражаешь, если закурю? – спросил я, доставая сигару из нагрудного кармана рубашки.

– Кури, конечно.

Я чиркнул спичкой, затянулся и выпустил дым на ее ступни.

– Комарам это не очень понравится.

– А мне очень.

Я отклонился назад и посмотрел ей в глаза. Она не отличалась примитивной киношной красотой, но ее лицо – интересное, умудренное опытом, вдумчивое – было по-настоящему красивым. Может, она увидит что-то из перечисленного и в моем лице, сочтет привлекательным? Наши головы медленно поплыли навстречу друг другу, как это бывает в преддверии первого поцелуя. И вот наши губы встретились – нежно, уверенно, без колебаний. Потом мы сидели молча. Мне стало страшно: вдруг я и ее когда-нибудь оттолкну, все испорчу.

Потом со стороны пруда до нас донесся плеск весел, тихий смех. В свете луны на маленьком ялике мимо проплыли Лоррейн и Мейнард. Трогательная сцена. Я хотел было порадоваться за Лоррейн, но подумал о матери, оставшейся в пустом доме, о ее удушающем одиночестве – и сердце сжалось.

* * *

Я никогда не пытался сойти за своего в дворовых компаниях – знал, что все равно не выйдет; оставался собой, и это меня обычно не подводило. Но подростком мечтал “вписаться”. Тем более что мои друзья, говорившие, как и я, на безупречном английском, в нужный момент легко переходили на сленг.

– Йо, мэн, как сам? – говорили они.

– Сам-то как сам? – раздавалось в ответ.

Зачем они это делали, я не понимал, но звучало по-свойски, непринужденно и, главное, круто. До сих пор помню многие слова и выражения.

Верняк

Чё творица.

Чё-как?

Чилить.

Врубаца.

Йо (даже с этим у меня были проблемы).

Как вайб?

Как сам?

Лучше не нарывайся.

Нехуёво.

А ну пафтари.

Пиздец как жарко.

Рехнуца можно.

Я пробовал, но получалось наигранно и фальшиво. На мой слух это и у других получалось наигранно, но не так нарочито, как у меня. Я все время путался, когда “дать пять”, а когда просто пожать руку; в разновидностях рукопожатий тоже не разбирался. Позже я понял, что моя угловатость никого, кроме меня, не волновала, но тогда казалось, все только о ней и говорят. “Телониуса Эллисона знаешь? Угловатый такой”. Строит из себя? Косит под белого? Даже в баскетбол играть не умеет.

* * *

Под утро стало прохладно, и я с удовольствием потянулся за одеялом в изножье кровати. Начинало светать. Из каких-то глубин в мою сладкую полудрему проник голос Лоррейн.

– Мистер Монк! Мистер Монк!

Я спустил ноги с кровати, натянул спортивные штаны и влез в тапки.

– Что? Что такое? – крикнул я, устремляясь к лестнице.

– Ваша мама.

Сбежав вниз, я увидел на кухне Лоррейн. Она смотрела в окно. Я огляделся: матери нигде не было. “Что случилось? Лоррейн, где мама?”

Лоррейн не ответила, только показала пальцем в окно, на пруд. На неподвижной, ровной, как зеркало, водной глади в легком голубом ялике стояла мать. Руки по швам, лицо безмятежное.

– Что она там делает? – спросил я, осознав бессмысленность вопроса лишь после того, как его задал. К чести Лоррейн, она ничего не ответила. – Похоже, ее надо спасать. – Но как? Ведь нет другой лодки. Я заглянул в соседский двор в надежде обнаружить какое-нибудь плавсредство. Ничего. – Похоже, придется вплавь.

* * *

Вода была холодной, даже ледяной. Плавал я посредственно, но полагал, что уж до лодки-то как-нибудь доплыву. На полпути остановился, чтобы сориентироваться. Оглянулся – и увидел уже не только вышедшую на причал Лоррейн, но и сбившихся в небольшие группки у самой кромки воды соседей. Все незнакомые. Я поплыл дальше. Как ни странно, плыть было приятно. Мать боялась воды, значит, это опять приступ. Отец всегда с трудом уговаривал ее ступить в лодку, а тут она сама в нее села. Я и представить не мог, насколько далеко ее унесло, пока не доплыл.

Остановился и огляделся: до лодки оставалось всего несколько футов. Поплыл на боку, ухватился за борт, но тут же отдернул руку – мать замахнулась веслом.

– Мама, это я, – сказал я, держась вровень с лодкой и стараясь поймать материнский взгляд.

Прямо за ее спиной всходило солнце, и я переплыл к другому борту. Когда мне наконец удалось заглянуть ей в глаза, там была пустота. Я не узнал мать, хотя и понимал, что это она. Можно было бы часами объяснять ей, кто я, но так и не втолковать. В воде плавал конец веревки, которой лодку привязывали к причалу. Я ухватил его и стал тянуть за собой, плывя на боку. Все это время мать стояла навытяжку, держа весло наготове, чтобы снова им замахнуться, если я приближусь. “Все в порядке, мама, – повторял я. – Все в порядке”. Потом я произнес строгим голосом:

– Миссис Эллисон, стоять в лодке запрещено.

Она села. И лодка стала как будто легче.

На причале помимо Лоррейн, теперь стояли Мейнард и Мэрилин. Лоррейн с Мейнардом помогли матери выбраться из лодки и повели к дому. Мэрилин осталась со мной. Я повалился на спину, отдуваясь, не мигая глядя на залитое солнцем небо.

– Господи! – сказал я.

– Ты в порядке? – спросила Мэрилин.

Я посмотрел на нее и сел. Люди стояли по всему периметру пруда, даже на противоположном берегу, и все глазели на нас. Мне в общем-то было все равно. Случись такое с ними, я бы тоже стоял и тупо таращился. Но их праздное любопытство лишь подчеркивало то, что и так было очевидно: болезнь матери стремительно прогрессирует, и ничего с этим не поделать.

– Ты в порядке? – снова спросила Мэрилин.

– Вроде да. Пойду проверю, как мать.

Она помогла мне встать, и, кажется, я даже откашлял немного воды. Спортивные штаны облепили ноги, стали тяжелыми, но были очень уместны.

À propos de bottes[39]

– Добро пожаловать в “Virtute et Armis”[40].

– Я бы хотел участвовать в викторине, – сказал Том.

– Конечно, кто ж этого не хочет, – сказала блондинка. Она протянула Тому анкету. – Заполни и верни мне, а там посмотрим. Можешь вон за тот стол присесть. – Она указала на большой деревянный стол в противоположном конце – за ним уже сидели трое чернокожих.

Том взял анкету и подошел к столу. Сел и взял ручку, привязанную к столешнице. Попробовал разглядеть лица соседей, но те на него даже не взглянули. Первый же вопрос поставил Тома в тупик: надо было вписать фамилию и имя. Он чуть не расхохотался. И для первого, и для второго была соответствующая графа. Он вывел “Том” в графе “имя” и стал придумывать фамилию. Хотел написать “Хаймс”, но испугался, что опять кончится неприятностями. В итоге написал “Вазетепе”. Почему – неизвестно. Слово сложилось как бы само собой, и он тихо произнес его вслух по слогам: “Ва-зе-те-пе”. Если спросят, скажет, что имя африканское, хотя он знал, что это слово из языка индейцев Сиу, только не помнил значения и где оно ему попадалось. Главное: для фамилии подходило идеально. Дальше просили номер социального страхования, и номер – хоп – и зажегся в голове, как лампочка, хотя Том знал, что он липовый. 451-69-1369. Некоторое время Том вглядывался в цифры, пытаясь разгадать их смысл. В средней паре узнал клешни краба – символ зодиакального знака Рак. Но две другие комбинации – 451 и 1369 – ничего ему не сказали. Потом начал выдумывать дальше: домашний адрес, место рождения, образование (“закончил колледж Уильяма и Мэри”), хобби (“мастерю дульцимеры и воздушных змеев из пакетов для мусора”). Отнес заполненную анкету секретарше, и та радостно ее приняла, выдав взамен целую пачку бумаг.

– Если сможешь ответить на эти вопросы, мы рассмотрим твою кандидатуру для участия в викторине, – сказала она. – Даю тебе пятнадцать минут. – Она взглянула на часы. – Время пошло.

Том вернулся к столу. Вопрос первый: “Можете ли вы описать представителей семейства насекомых Haliplidae?” Сначала Том просто написал: “Да”. Потом решил, что ответ получился слишком буквальным, и добавил: “Галиплиды, или семейство плавунчиков, или Малые плавунцы – это ползающие водяные жуки. Они небольшие, овальные и выпуклые, обычно желтого или коричневого цвета с темными крапинками. От других водяных жуков их можно отличить по широким пластинкам задней пары ног, известным как большие бедренные покрышки”. Он мог бы и продолжить, но решил, что пора переходить ко второму вопросу.

(2) Кто такой Фердинан Альбер Декомб? Том ответил не задумываясь. “Известен под псевдонимом Альбер. В 1829 году назначен главным балетмейстером Парижской оперы. Поставил ряд балетов, включая «Le Seducteur au Village», «Cendrillon» и «La Jolie Fille De Gand»[41]”.

(3) Сформулируйте теорему о среднем значении. “Эта теорема обобщает теорему Ролля. В ней утверждается: если функция y = f (x) непрерывна для a ≤ x ≤ b и имеет производную при каждом значении x для a < x < b, то между a и b существует по меньшей мере одна точка с, где касательная к кривой будет параллельна хорде, проходящей через две точки A [a, f (a)] и B [b, f (b)]”.

Том был как в лихорадке. Ответы приходили легко – он не понимал, как это получалось. Голова пылала. В конце предлагалось описать (и он описал) инжекторную систему подачи топлива с одноточечным впрыском, которую автомобильный концерн “Крайслер” разработал в 1977 году. Дальше просили объяснить, как этот принцип был реализован в модели “Империал”, и он принялся объяснять занудно, во всех подробностях. Занудство дало голове передышку.

– Время! – крикнула Тому секретарша.

Том отнес ей исписанные листы.

– Прекрасно, – сказала она. – Теперь иди домой. Мы позвоним, если ты подходишь.

– У меня нет телефона, – сказал Том.

– Вот те раз, – сказала женщина.

– Я здесь подожду, – сказал Том, отошел к дивану и сел.

Секретарша явно занервничала, поняв, что Том не собирается уходить. Она понесла в соседний кабинет какие-то бумаги. Том решил, что его ответы. Он взял со столика научно-популярный журнал и прочитал статью о новом танке, который мог двигаться по пересеченной местности со скоростью до девяноста миль в час.

Том сидел на диване в приемной телестудии NBC, в офисе телевизионной викторины “Virtute et Armis”, и ждал возвращения секретарши. Наконец она появилась, причем не одна, а в сопровождении седого мужчины в сером костюме. Том решил, что на лице у мужчины какое-то воспаление, но это оказалась улыбка. Секретарша показала пальцем на Тома; седой кивнул и направился к нему. Том отметил его уверенную походку.

– Вы прекрасно справились с тестом, – сказал мужчина.

Том кивнул.

– Тут написано, что вы закончили колледж Уильяма и Мэри. В каком году?

– Вообще-то это неправда. Написал, что в голову пришло.

– Меня зовут Дэмиен Блан, – сказал мужчина. – Я продюсер “Virtute et Armis”.

– Извините, что обманул.

– Да бросьте. Это же телевидение. Думаете, кого-то здесь реально волнует, где вы учились, чему и учились ли вообще? – Он сел на диван рядом с Томом. – Видите ли, какое дело, мистер Вазетепе… (Он словно споткнулся о фамилию.) Можно просто Том?

Том кивнул.

– Видишь ли, Том: у нас проблема. Один из сегодняшних участников приболел. Нужна строчная замена. И тут ты.

– Меня покажут по телевизору?

– Обязательно, – сказал Блан. – В прямом эфире, на всю страну. Мы одни из немногих, кто по-прежнему выходит вживую. – Он посмотрел на часы. – До эфира чуть больше шести часов. Мой совет: отдохнуть, перекусить и поберечь силы. Викторина здорово изматывает.

– Да, знаю.

Том поверить не мог в такой быстрый и благоприятный поворот судьбы. Он будет участвовать в настоящем телевизионном шоу! В памяти тут же всплыли все позорные проигрыши его предшественников. Вроде бы ужасно умные люди, а срезались на вопросах с какой-нибудь подковыркой, требовавших не знаний, а смекалки. Может, не такие они и умные, если им смекалки не хватило? Том решил, что на ерунде его точно не поймают. Он будет отвечать безупречно на каждый вопрос. Сможет то, чего не смогли другие.

– Значит, договорились? – спросил Блан.

– Да.

– Тогда приходи к семи. Встретимся здесь, и я отведу тебя на пятый этаж.

– Спасибо, – сказал Том. – Большое спасибо.

– Нет, это тебе спасибо, Том.

Одутловатое, бледное лицо Блана озарила широкая улыбка. Он нервно пригладил седые волосы своими длинными костлявыми пальцами.

– Пришел – слава богу! А то мы бы просто пропали. Идем наверх – тебя там загримируют и выдадут новую рубашку и галстук. Наш маленький подарок! Не ожидал? Привыкай: это телевидение – надо выглядеть как положено. “Virtute” не экономит на мелочах – мы солидное шоу. Но как же лихо ты разделался с тестом! Я до сих пор под впечатлением. – Блан взял Тома за плечи и повернул в сторону лифтов. – Сюда. Волнуешься?

– Нет.

– Напрасно. Это твой шанс. Кто знает, куда он выведет. Потом не остановишь. Может, студия звукозаписи контракт предложит, или роль в ситкоме дадут.

Они поднялись на пятый этаж и вышли из лифта. Прошли по коридору к двустворчатым дверям, миновав чернокожего мужчину, который мыл пол. Пока тот отжимал тряпку над ведром, Том успел заметить его лицо – оно показалось знакомым. Створки дверей захлопнулись, и Том вспомнил: это был один из бывших участников викторины.

Теперь они стояли перед дверью с табличкой “Гримерная”.

– Здесь тебя подготовят, – произнес Блан, поправляя галстук. – Я пойду проверю другого участника, ты в надежных руках. Главное, не нервничай, пусть все идет как идет.

Том кивнул. Оглянулся на двустворчатые двери: захотелось вернуться в коридор поговорить с Бобом Джонсом, но Блан втолкнул в гримерную. Там его поймали две женщины, развернули и усадили в кресло перед большим зеркалом.

У одной были рыжие волосы и пухлые щеки, остального Тому не было видно.

– Расслабься, детка, – сказала она. – Мы еще ни одного больного не потеряли.

У второй вид был нездоровый – совсем худая, и щеки ввалились настолько, что, казалось, соединяются внутри рта.

– Какой у тебя размер рубашки? – спросила она.

– Большой, – сказал Том.

– Размер воротника знаешь?

Том повертел головой.

Худая поцокала языком и сказала:

– Ты крупный парень. Я бы сказала, шестнадцать с половиной.

– Дай-ка на тебя поглядеть, – сказала рыжая, ухватив Тома за подбородок, и покрутила его голову из стороны в сторону. – Бывает и хуже, – добавила она, разглаживая ему лоб большим пальцем. Потом потянулась к тележке, стоявшей рядом с креслом, и макнула кончики пальцев в коричневый крем.

– Что это? – спросил Том.

– Ты недостаточно темный, золотце, – сказала она и принялась размазывать крем по лбу и щекам Тома. – Это ж телевизор.

Он наблюдал в зеркало за тем, как его светло-коричневая кожа становится шоколадной.

– Ну вот, пожалуйста, – сказала рыжая, – совсем другое дело.

Худая вернулась с белой рубашкой. Она была так накрахмалена, что даже с помощью гримерши Том влез в нее с трудом. Воротник оказался тесноват. Том попытался застегнуть верхнюю пуговицу – безуспешно.

– Дай-ка я попробую, – сказала худая. Острые костяшки пальцев вонзились в кадык, и у Тома перехватило дыхание. Провозившись несколько минут, она все-таки сумела протолкнуть пуговицу в тугую петлю. – Вот так! – Она отступила на шаг.

Том посмотрел в зеркало и увидел другого человека. Контраст между белой рубашкой и непривычным цветом лица был настолько разительным, что обескураживал, сбивал с толку. Том чувствовал себя клоуном.

– А лицо обязательно этим мазать? – спросил он.

– Боюсь, что да, красотуля, – сказала рыжая. – Боюсь, что да. Правила есть правила. А то родные захотят тебя по телевизору посмотреть – и не узнают.

Худая повязала Тому галстук, затянув его настолько, что жесткий воротник сдавил горло еще сильнее, чем пуговица.

– Готов? – спросил Блан, заглядывая в комнату из коридора. – Слушай, отлично выглядишь, просто прекрасно. – Он обошел вокруг Тома. – Молодцы, девочки. Очень хорошо. То что надо. Том, тебя не узнать.

– Я себя тоже не узнаю.

Блан громко засмеялся.

– Слышали, девочки? Он тоже себя не узнает. Том-то у нас, оказывается, шутник. – Он перестал смеяться и положил руку на плечо Тома. – Ну, Том, пора. Пойдем играть в “Virtute et Armis”.

Том встал и пошел за Бланом во внутренний коридор, который привел их к другой двери. Перед дверью горела красная лампочка. Они вошли и попали в съемочный павильон викторины “Virtute et Armis”. У Тома перехватило дыхание. Он впервые занервничал. Ему надо выиграть. Обязательно. Но он знал, как устроена викторина. Знал, что победа от него не зависит. Нужно быть внимательным, нигде не дать маху. Он стоял в студии, словно на пороге своего будущего.

Студийные прожекторы слепили нещадно. Громоздкие камеры, как громадные гориллы, сгрудились вокруг съемочной площадки. Тому казалось, что грим плавится и течет, оставляя на лице полосы. Вот и Джек Пот собственной персоной – зачесанные назад волосы блестят так, словно в них вставлены батарейки. На нем пластиковый защитный нагрудник, и худая гримерша с ввалившимися щеками припудривает ему лоб, пока он просматривает карточки со своими репликами. На полу – большой круглый щит с разноцветными клетками: в каждой клетке Тома подстерегает ловушка. Соперник сидит в кресле-реклайнере на другом конце студии. Красавец-блондин с точеными чертами лица. Ему делает маникюр женщина с длинными каштановыми волосами. Том заметил, что Блан и Джек Пот переговариваются. Казалось, их что-то тревожило – они поочередно качали головами. Один раз Блан показал пальцем на белого красавца в реклайнере. Тома вдруг охватило острое чувство одиночества. Он смотрел, как публика постепенно заполняет зал: все белые, светловолосые, и все смотрят на него. Океан голубых глаз.

Закончив разговор с Бланом, Джек Пот подошел к Тому.

– Джек Пот, – представился он. – Добро пожаловать на шоу. Улыбка какая-то слишком яркая, слишком безупречная – нереальная. Он пожал Тому руку. – Хочу пожелать тебе удачи. Главное, не нервничай. Уверен, что ты справишься и станешь достойным представителем своей расы.

Пот отошел, уступив место Блану.

– Теперь займи свое место, – сказал Блан. – Там есть красная метка. Если не уверен, где встать, сразу ищи ее на полу. Ты же викторину смотрел – разберешься. Слушай Джека и поглядывай на режиссера. Вон тот, в бейсболке. Отвечая, смотри в камеру с красным огоньком. Ну, вперед, покажи им, Том!

Том вышел на площадку и занял свое место, тщательно выровняв носки ботинок по красной метке. Свет ударил в лицо, и Том уже больше не видел зрителей, только ощущал на себе их взгляды, слышал их дыхание. Зазвучала заставка, и представили соперника Тома.

– Из Элкхарта, штат Индиана, социальный работник, который по вечерам играет блюз в местных клубах, отец двоих детей, председатель школьного родительского комитета и территориального общественного самоуправления, Хал Фалалей. – Хал Фалалей помахал телезрителям. – Из штата Миссисипи – Том Вазетепе. – Камера уставилась на Тома, а Том – на нее. – И конечно, любимый ведущий, гейм-мастер викторины “Virtute et Armis” – Джек Пот.

Джек Пот рысцой выбежал на площадку и поприветствовал публику.

– Итак, начнем, – сказал он. – Мистер Фалалей, назовите, пожалуйста, один из основных цветов.

– Зеленый, – сказал Фалалей.

Зрители в студии ахнули в один голос.

Пот от неожиданности даже закашлялся.

– Боюсь, я не смогу принять ваш ответ, – сказал он. – Том, что такое анафаза?

– Анафаза – это стадия деления ядра клетки, характеризующаяся перемещением хромосом от экватора веретена к его полюсам. Она начинается с расхождения центромер и заканчивается, когда хромосомы перестают двигаться к полюсам.

– Верно, – сказал Пот. – Делайте шаг вперед. Мистер Фалалей, какой библейский герой убил Голиафа?

– Голиафа убил Соломон.

Вся студия снова ахнула. Том посмотрел на Блана – тот сидел, закрыв лицо руками.

– Неверно, – сказал Пот. – Правильный ответ – Давид. – Он вытянул из колоды следующую карточку. – Том, назовите произведение, из которого взяты следующие строки, а затем назовите автора и расскажите нам о нем:

Том выдержал короткую паузу, заметив, что Блан воспрял, даже улыбнулся, и сказал:

– Это строки из стихотворения “Плач об опустошении Земли Израиля”. Поэта зовут Иосиф ибн Абитур. Он родился в середине десятого века. Говорят, что именно он перевел на арабский некоторые разделы Талмуда для библиотеки халифа Аль-Хакима. В основном известен как автор литургических песнопений и молитвенных книг каталонских и североафриканских евреев.

Лицо Блана белело, как вершина Монблана.

Пот покачал головой и сказал:

– Правильно. Делайте шаг вперед.

Затем он объявил рекламную паузу, и его тут же окружили гримеры – принялись вытирать пот со лба и поправлять грим.

Быстрым широким шагом Блан подошел к Фалалею и стал его шепотом отчитывать. Том стоял всего в двух квадратах от них, но слов не слышал. Он чувствовал, что зрители начинают относиться к нему все более враждебно.

Режиссер выставил вверх пятерню и начал загибать пальцы – пять, четыре, три, два… Последним пальцем указал на Джека Пота.

– Итак, продолжим, – сказал Пот. – Мистер Фалалей, вот вам еще один шанс изменить ход игры. Назовите, пожалуйста, первого президента Соединенных Штатов Америки.

– Томас Джефферсон.

– Неправильно, – сказал Пот, с трудом сдерживая раздражение. – Не засчитывается. Том, что такое поле многоярусного распределения?

– Это участок земли, на котором устраивают фильтрационную систему при постройке очистных сооружений на склоне холма. Он состоит из нескольких горизонтальных траншей, вырытых по склону одна ниже другой. Траншеи соединены так, чтобы сточные воды переходили с верхнего яруса на нижний только тогда, когда уровень воды в верхнем ярусе сравняется с гравийной засыпкой. – Том замолчал, но потом все-таки решил пояснить. – Таким образом, первая траншея должна быть полностью заполнена, прежде чем вода начнет поступать во вторую. Да, и еще: отпадает необходимость в распределительном блоке.

Казалось, Блан сейчас закричит. Он тревожно поглядывал на гудевший зал.

– Верно, переходите дальше, – сказал Пот.

Фалалей не знал, что гориллы относятся к приматам. Не знал, как сокращается в адресе слово “авеню”. Не знал, как называется самец курицы. Тем временем Том отвечал на все и вот-вот должен был обойти мистера Фалалея. Зал не дышал. Блан глотал аспирин горстями. Пот так потел, что все усилия гримеров, махавших пуховиками, шли прахом.

– Том, чтобы стать победителем и получить приз в триста тысяч долларов, вам осталось ответить на последний вопрос. С чего начинается эссе Ральфа Уолдо Эмерсона[42] “Доверие к себе”.

Несколько секунд Том молчал. Студия затаилась. Красный огонек камеры резал глаза. Том сказал:

– Эссе начинается с эпиграфа: “Ne te quaesiveris extra”[43]. За ним следуют строки из эпилога к пьесе Бомонта и Флетчера “Судьба честного человека”:

Пот набрал воздуха и уже собирался что-то сказать, но Том его опередил:

– Затем идут еще четыре строки. Они звучат так:

Пот, хоть и сказал свое “правильно”, но уже с нескрываемым разочарованием, еле слышно.

– Итак, наш новый чемпион – Том Вазетепе откуда-то из Миссисипи.

Зал встретил объявление гробовым молчанием.