Эшер, который за остаток ночи не менее дюжины раз просыпался из-за преследовавших его во сне криков Блэки Уирта, кивнул. Сейчас, в душной и провонявшей кошками комнате над книжной лавкой, ему пришло в голову, не вернулся ли Гриппен в Темзмайр, чтобы избавиться от трупа Уирта.

Скорее всего. Едва ли что-то могло привлечь внимание полиции вернее, чем изувеченный труп в пригородном саду…

Крохотный уголок его сознания улыбнулся при мысли о Лайонеле Гриппене, рождённом во времена Генриха VIII, который за рулем автомобиля несётся по улицам южного Лондона подобно обкурившемуся гашишем демону.

Даже вероятность того, что полиция обнаружит логово Дамиана Загорца, не могла перевесить опасность внимания со стороны общества. Со стороны достаточного количества влиятельных людей, узнавших о существовании – пусть даже предполагаемом – вампиров. Лисе не устоять против бессчётных гусиных стай.

Как Эшер и подозревал, в каморке Софистера нашлись выпуски Le Temps^[32], Le Petit Journal^[33] и L’Intransigeant^[34] за прошлый декабрь (а то и за период франко-прусской войны, если уж на то пошло). До рождества ни в одной из них не упоминалось о загадочных убийствах в Париже. Но вышедшие после праздника газеты написали об исчезновении людей в бедных районах Сен-Антуан и на левом берегу, а также об обнаруженных телах – в основном проституток, фабричных рабочих и припозднившихся студентов – в водах Сены.

Загорец прибыл в Париж 16 декабря. Девять дней он вел себя тихо и питался незаметно, как до этого в Италии.

Что бы ни изменилось, изменения произошли в Париже.

Эшер вернулся к пожелтевшим страницам, спрашивая себя, не в них ли таится ответ на его вопрос и сможет ли он узнать этот ответ, когда найдет его.

«Скрыть от живых, что он такое, а также место сна – вот цель и неотступное желание вампира. Ибо те, кто существует дольше всех, узнали, что нет таких крепостей и преданных отрядов, которые могли бы противостоять охваченной яростью вооруженной толпе, разгадавшей истинную природу своего врага».

Этот отрывок имелся в парижском издании, но отсутствовал в пражском. Автор, который писал якобы на средневековом французском, использовал современное слово armée вместо более старого pooir… Указывало ли это на подделку? И если это всё же была подделка, делало ли это ложью весь текст?

В пражском издании говорилось: «Сила вампира заключается в неверии живущих, а также и в его мощи и наводимом им мороке».

Эшер переворачивал жёсткие страницы, не позволяя себе думать о дочери и том, где она может быть. Он припомнил своего венского коллегу, который понуждал его убить знакомую женщину, потому что после возвращения из секретной поездки он обнаружил под дверью своих апартаментов три телеграммы от неё. В то время он должен был находиться в городе, и у неё могли зародиться сомнения, пусть даже он дал бы самые убедительные объяснения отсутствию ответа.

«Ни в коем случае не допускайте даже мимолётных встреч между теми, кто знает вас в разных городах и под разными именами, – убеждал его коллега. – Потому что рано или поздно кто-нибудь заговорит о вас, да и вспомнит, что звали вас вовсе не Грант… И тогда они спросят себя, почему же вас зовут Грантом в Женеве и Хоффнером в Вене, и любой ответ обернётся для вас бедой».

Мысль о Лидии, терпеливо наблюдающей за Сиси Армистед в ожидании, не мелькнет ли рядом тень вампира, заставила его похолодеть от страха.

Тем более, что владелец шахт искал вампира, готового послужить его целям. Даже если Загорец не пожелает заключить сделку с живым человеком, Эшер не стал бы полагаться на осторожность четырёх птенцов, с которыми он столкнулся прошлой ночью.

Не тогда, когда речь идет о его жизни. Или жизни Лидии, или Миранды.

Как Софистер и предупреждал, комната над книжной лавкой была душной и грязной, к тому же провоняла скисшим молоком, заношенным бельём, застоявшимся сигаретным дымом и кошками. Во всех углах высились стопки старых газет, книг и их фрагментов вперемешку с рубахами, кухонными полотенцами, счетами, накладными, немытой посудой и папками с разрозненными страницами. Сквозь полуоткрытую дверь виднелся коридор, загроможденный собраниями сочинений Диккенса и связками отдельных подписных изданий, а за ним – спальня, равным образом захламлённая.

«Изменчивость, свойственная человеческому роду, не властна над плотью немёртвых, и потому ни яды, ни лекарства не действуют на неё, если только в них не добавлена малая доля серебряного порошка».

Во французском тексте воздействие серебра на плоть вампиров объяснялось совсем по-другому, через магнетизм, соль и приливы.

Сразу же после этого абзаца в латинском тексте шло обсуждение взаимосвязей между вампирской анимой и водой, которое полностью отсутствовало во французском тексте; в результате недолгого поиска обнаружилось не меньше дюжины страниц с рецептами, которые позволяют вампиру обрести любые способности, от невосприимчивости к солнечному свету до умения превращаться в живых мужчин и женщин. В составе многих зелий указывалось серебро, чеснок или аконит, он же морозник, чтобы, предположительно, сделать вампирскую плоть более податливой и подготовить её к изменениям, но Эшер задумался, не поработал ли здесь предприимчивый охотник на вампиров, придумавший, как заставить жертву выпить флакон нитрата серебра.

Во французском тексте почти все эти рецепты отсутствовали. Зато в нём нашлось предупреждение о том, что многочисленные эликсиры, которые вампиры принимают ради усиления своих способностей, постепенно вызывают истощение, безумие или неукротимую жажду крови; следом излагалось несколько историй о похороненных заживо, а также о таинственном исчезновении одиннадцати парижских детей во времена Генриха III. Эшер раздраженно листал толстые страницы, всматриваясь в текст в поисках слов elissir, potio, pocion.

«Ночи напролёт сидит в этом своем бункере, с книжкой и со стопкой словарей…»

Что он искал?

Честное деловое предложение, как сказал Уирт, мистер Армистед готов выложить пять сотен долларов только за знакомство. А если старик собирается кормить его этими ублюдками-социалистами из ЗФШ, так и пусть себе…

Эшер вздохнул. Он считал, что самая большая опасность осталась позади после того, как он предотвратил попытки правительства – как австрийского, так и британского – привлечь вампиров на свою сторону в грядущей войне. Изменится ли что-то, если в вампиров поверят промышленники и начнут нанимать их, как нанимают людей вроде Уирта и его подручных, чтобы держать профсоюзы в узде?

«Желание – вот что является сутью вампира. У них сохраняются воспоминания тех людей, которыми они когда-то были, но все следы привязанности, чести, уважения к соплеменникам либо к закону и обычаям общества покидают их, и единственными их стремлениями остаются убийство ради крови да безопасность, которую они готовы поддерживать любыми средствами…»

Когда-то Исидро говорил ему об этом. Эшер поискал соответствующий абзац во французском тексте, но на его месте нашел вставленный фрагмент о Сатане, который создаёт фальшивые души и вселяет их в трупы тех, кто стал жертвой вампиров, если только не предпринять определённые меры...

Но чем дальше, тем больше в нем крепла уверенность, что автор оригинального произведения, положенного в основу этих двух изданий (оба они имели лишь отдалённое сходство с женевским текстом, который он много лет назад читал в доме ребе Карлебаха), на самом деле имел дело с вампирами.

Возможно, он даже работал на них. Как шабесгой, по выражению Карлебаха: иноверец, которого богатая еврейская семья нанимала разводить огонь да открывать и закрывать окна по субботам, чтобы ни один член семьи не осквернил этот день работой.

«Если бы Лидия или я записали то, что нам известно о вампирах – то, что мы узнали о них за шесть лет общения с доном Симоном Исидро и прочими вампирами в Санкт-Петербурге, Лондоне, Париже, Пекине…»

Стала бы эта книга Liber Gente Tenebrarum?

«…и редко когда немёртвые нанимают живого слугу более чем на пять лет, по истечении же сего срока самого человека и его семью убивают, чтобы сохранить тайну».

Этот абзац совпадал в обеих книгах. Эшер припомнил, что в швейцарском издании Карлебаха он тоже был.

Он положил руки на покрытые пятнами страницы и стопку листов с записями об укрытиях, бегущей воде, генеалогии главных вампиров в древних городах на Дунае и Рейне. Мысленно он снова видел перед собой дона Симона Исидро в кабинете на Холиуэлл-стрит и бесчувственную Лидию на диване: «Мое имя дон Симон Ксавьер Христиан Морадо де ла Кадена-Исидро, и я имею честь принадлежать к тем, кого вы называете вампирами…»

Как гласили идеально ровные буквы в записях Софистера, графу Эпаминонду Сент-Иллеру в Париже принадлежало два экземпляра Liber Gente, один из них – то же латинское издание 1637 года, что и книга, которая сейчас лежала перед ним на прожжённой сигаретами столешнице, второй – первое известное печатное издание, тоже на латинском языке, увидевшее свет в Бургосе в 1490 году. Четыре книги, по словам Уирта, и одна из них, скорее всего, на французском: Софистер указал, что книга выходила на французском языке в Париже в 1510 году, но об этом издании ничего не известно и ни один экземпляр до сих пор не найден. Предположительно, обе французских подделки изготовлены на его основе, а в 1680 году Джон Обри напечатал в Лондоне его английский перевод – известные копии хранятся в колледжах Баллиоль и Крайст-чёрч в Оксфорде, а также в колледже Киз в Кембридже. Также упоминалось об испанском издании 1494 года, отпечатанном в Толедо, и двух разных латинских изданиях из Женевы.

Вот что ищет Гриппен.

Власть хозяина над птенцами (утверждал сомнительный французский текст) может быть разрушена, если хозяин и птенцы вместе примут участие в чёрной мессе, на которой в жертву будет принесен чёрный ребенок без единой капли белой крови, либо же если опоить хозяина (интересно, каким образом?) беленой, бычьей желчью и растолчённым чёрным жемчугом. В пражском издании рассказывалось об ещё трех способах, каждый из которых требовал, чтобы хозяин и птенцы выпили зелье в новолуние на мосту над бегущей водой (предположим, кто-то из живых доставил вас на мост… после этого его или её надо убить?).

Хотелось бы ему знать, что на эту тему говорилось в других изданиях и в самом ли деле Дамиан Загорец был настолько безрассуден, чтобы предложить эти ритуалы лорду Воксхиллу и проницательной миссис Роли. И согласились бы они, движимые желанием избавиться от Гриппена? Хотя как бы они заставили Гриппена выпить бокал собачьей мочи, смешанной с чесноком, да ещё и стоя посреди моста Блэкфрайерс…

Не это ли искал Загорец в доме Тита Армистеда?

Пусть не эти самые рецепты, но тот, который даст ему власть над Лондоном?

Эшер также отметил способ, прибегнув к которому, вампир мог (смешав настойку на серебре, кладбищенскую землю и кровь невинного мальчика) подчинить себе чужих птенцов.

Падавший из окна свет изменился. Пабы в Степни уже должны открыться, хотя для их владельцев пока что слишком рано самим становиться за стойку. Возможно, мисс Вайолет вспомнит, что уже видела его, так что можно будет завязать разговор о прочей собственности хозяина паба и о том, не уезжал ли кто-нибудь из членов его семьи из города восьмого числа или около того. Любители всегда используют свои семьи.

Он встал из-за стола и пробрался к окну (по дороге едва не свернув себе шею из-за сваленных в кучу томов «Латинской патрологии»). На Дин-стрит всё было спокойно. Мимо проехал кэб, на противоположной стороне две дамы остановились перед витриной «Первоклассных канцтоваров» Клемента Каргилла.

Солнце ярко светило на покрытые сажей кирпичи и отражалось в окнах.

Но его не покидало ощущение, что за ним следят: то самое чувство, которое на пути в букинистическую лавку вынудило его дважды сменить кэб и оставить чемодан в магазине игрушек на Риджент-стрит, где он подкупил помощника продавца, чтобы тот разрешил ему переодеть пиджак и шляпу и выйти через чёрный ход. Утром, прежде чем расстаться с Лидией, они договорились об условном сигнале в случае опасности: красный галстук, не подходи ко мне, не говори со мной. Просто садись в вагон.

Он надеялся, что этой предосторожности будет достаточно.

Лидия с ленивой грацией перевернула страницу меню – на расстоянии восемнадцати дюймов она вряд ли могла прочесть хоть слово из списка предлагавшихся в кафе «Метрополь» маковых печений и кремовых пирожных. На дальнем краю озерца из покрытых белыми скатертями столиков восседала её мачеха Валентина, тоже в одиночестве и тоже погружённая в выбор дополнений к чаю. Может быть, Лидия и была слепой как крот, но изящную вдовушку своего отца она узнала с первого взгляда, и десять минут назад едва не нырнула под стол, заметив старшую женщину в дверях кафе.

Валентина старательно выбрала столик как можно дальше от Лидии.

Свидание с любовником…

Она подняла глаза над краем жёсткой белой картонки, бросила взгляд на Валентину, затем на дверь. Тётя Лавиния убьет её, если узнает, что она не надела очки и не рассмотрела, с кем та встречается…

Взгляд опустился к сложенному в несколько раз листу бумаги, который Эллис Спиллс передала ей за кофе в «Чайном салоне леди Сайденхем».

Список недвижимости, о приобретении которой договаривался Ноэль Редимеер (он же за неё и платил) с начала года.

Она выполнила задание Гриппена.

Всего было шесть приобретений, все в Большом Лондоне. Четыре в отдаленных пригородах, хотя всего в нескольких минутах на поезде и метро от оживленных доков и перенаселённых трущоб. Интересно, помолвка с дочерью Тита Армистеда стала для Колвича своего рода залогом при покупках? Жених окажется в очень неприятном положении, если упрямый Армистед разорвёт их соглашение и отменит свадьбу. Сиси – и Загорцу – придется придумать что-то ещё, чтобы обеспечить себе независимое существование в Лондоне…