– А также позволили вам вырасти непохожей на ваших тётушек и леди Бинни.

Взгляд его спокойных жёлтых глаз вызвал в ней замешательство. Может ли она принять его помощь в поисках Миранды, забыв о том, что его способности проистекают из убийства? Точно так же, как тётушки приняли деньги её отца, хотя и продолжали считать его позором для семьи за то, что он занялся предпринимательством?

– Ну же, – Исидро взял её за руку. – Расскажите мне, что вам известно об этом Загорце и что ещё вам требуется узнать.

8

Исидро не пожелал прикоснуться к переданному Элен одеяльцу – в его отделку Лидия вшила тонкие серебряные цепочки, – но провел пальцами по батистовым складкам крохотного платья.

Ни одна мать в своем уме не выдержала бы такого зрелища, подумала Лидия, глядя, как его пальцы скользят по салатно-зелёному шёлку пояска. Она ведь знала, что он такое, так почему же она не закричала, не запретила ему прикасаться к вещам её дочери?

Что с ней не так?

Почему она ему доверяет?

Она попыталась заглушить пришедший из глубины сознания ответ: вампиры охотятся, вызывая у людей доверие.

Исидро поднес ткань к губам. Полуприкрыв глаза цвета шампанского, он смотрел в окно убогого гостиничного номера и выглядел так, словно погрузился в транс.

– Ничего, – он положил платье на заваленную вещами кровать. – Детские сны шелестят над Лондоном подобно волнам ночного моря. Как я и говорил, Лайонел предвидел, что вы позовете меня, а я откликнусь на ваш призыв.

За окном покрытые копотью крыши топорщились каминными трубами и коньками, на которых то там, то здесь мелькали слабые отблески звездного света.

– Думается мне, он спрятал ребёнка где-нибудь за пределами Лондона, чтобы избежать внимания своих птенцов.

– Все хозяева не доверяют своим птенцам? – Лидия прислонилась плечом к оконной раме, прижав к себе детское платьице.

– Не все. Некоторые птенцы своевременно понимают всю мудрость запретов, налагаемых их создателями. А некоторые хозяева при выборе птенцов руководствуются не только алчностью или желанием.

– Желанием? – Лидия нахмурилась. – Я думала, немёртвые утрачивают интерес к подобным вещам, а их органы размножения перестают действовать.

– Сударыня, вам прекрасно известно, что желание порождается разумом, и вампиры в этом отношении ничуть не мудрее остального человечества. Многие хозяева выбирают тех, кем хотели бы обладать, а также и тех, кого хотят использовать.

Исидро потерся щекой о перчатки Нэн и наклонил голову набок, полуприкрыв глаза и словно прислушиваясь к чему-то.

– Ничего, – он отложил перчатки. – Поэтому зачастую избранниками становятся люди недалекого ума, которые не могут бросить вызов своему создателю. Такой хозяин может погибнуть, не научив птенцов всему, что тем следовало бы знать о вампирах. Из-за этого они и сами лишаются возможности передать знания дальше.

– Например, умение читать чужие сны?

– Это, и многое другое. Не откажитесь прогуляться со мной, сударыня, – он взял со спинки кровати её жакет и подал ей. – Мы пройдемся, и вы расскажете мне, что именно вам нужно, чтобы найти логова этого чужака.

Лидия послушно оделась, сняла очки, заперла дверь, спустилась вслед за ним в вестибюль и прошла мимо портье, который сидел, уставившись в «Иллюстрированные лондонские новости», на самом деле не видя ни газеты, ни постояльцев.

– Насколько я понимаю, ваш хозяин не считал, что птенцы должны оставаться невежественными?

На короткое мгновение его лицо, освещенное вестибюльной газовой лампой, приобрело человеческое выражение. Он улыбнулся:

– Мой хозяин, Райс Белый, как и я сам, проявлял интерес к вампирской сущности. Сам он считал, что умение заглядывать в чужие сны изначально, ещё до того, как во множестве появились города, было одним из охотничьих навыков, помогавшим привлечь жертву издалека или найти спящих по их снам. Оно развивается постепенно, и в наше время им владеют немногие. Да и с чего бы? В больших городах мы чувствуем себя в безопасности, здесь соседи не знают друг друга, а за деньги можно купить услуги тех, кого не волнует ни имя, ни природа их нанимателей. Смерть бедняков проходит незамеченной, так к чему таиться и совершенствоваться?

У входа в церковь Всех Святых Лидия увидела двух человек, которые спали на тротуаре у стены, завернувшись в какое-то тряпьё и прикрыв лица засаленными кепками; грохот проезжавших в нескольких футах от них телег и кэбов беспокоил их не больше, чем сами они – торопящихся извозчиков и кучеров. Бродяги, понадеявшиеся, что в столице им повезёт больше, чем в сельской местности. Лондон был полон ими.

Долгое время Лидия шла молча.

Затем дон Симон снова попросил:

– Расскажите, что вам нужно, – и голос его был так мягок, словно он почувствовал её гнев и замешательство. – Например, банковские записи?

Она сделала глубокий вдох, отвлекаясь от неприятных мыслей:

– Вампиру, бежавшему от волнений на Балканах, нужно каким-то образом перевести сюда деньги, чтобы можно было купить недвижимость.

– В романах он расплачивался бы старинными золотыми монетами, но это вызовет больше разговоров, чем случайный обескровленный труп со следами укуса на шее, – Исидро слегка отклонился в сторону, чтобы обойти толпу уличных донжуанов у кондитерского магазина, где те покупали мороженое своим доньям. В сиянии электрических фонарей безвкусные наряды девушек казались усыпанными драгоценными камнями. – По крайней мере, в Лондоне.

– Скорее всего, мы ищем одного мужчину, а не нескольких человек, – продолжила Лидия. – Хотя, конечно, не стоит исключать и сотрудничества… Возможные имена – Загорец или Бертоло. Вероятно, он начал снимать наличность вскоре после семнадцатого января. Он прибыл сюда из Шербура, поэтому мог снимать деньги и в Париже тоже.

– Принято к сведению, сударыня.

– Вы… – она поколебалась. – Вы можете это сделать?

Его медленная улыбка в электрическом свете снова была совсем человеческой.

– Думаете, мне это не по силам, миледи?

– Но как?..

– Действительно, как? Вы мне не доверяете?

– Доверяю, – она говорила правду, осознавая, что уже из-за этого ей должно было бы быть стыдно. – И мне нужен доступ к документам Банка Англии.

Он приподнял одну бровь.

– Обещаю не делать никаких глупостей, – упрямо повторила она.

– Если бы каждый раз, когда женщина обещала не делать глупостей, я получал серебряную монету…

– То сожгли бы себе всю кожу на руках, – огрызнулась Лидия.

Они пересекли шумную улицу, забитую подводами, кэбами и пассажирами, спешащими на последний омнибус от площади Финсбери, и оказались перед дверьми привокзальной христианской гостиницы. Исидро подал ей руку, помогая подняться на единственную низкую ступеньку. Она заметила вполголоса:

– Я могла бы и догадаться.

Не отвечая, он распахнул перед ней дверь – гостиница для малоимущих христиан не могла позволить себе швейцара. Она дала сидящему за стойкой портье шиллинг и спросила, нет ли писем на имя Элизабет Рентген.

Писем оказалось два. Одно, от Генри Маккленнана, содержало очередной список адресов; взгляд зацепился за уже знакомые имена Дафны Скруби с Пэриш-стрит, Фрэнсиса Хьютона и Бартоломью Бэрроу. Также отмечалось, что у миссис Скруби (в девичестве Робинсон) и её мужа, владельца хорошо известного паба в Лаймхаусе^[8], имеются свидетельства о рождении, а вот у Хьютона, Бэрроу и Николаса Барджера с Руд-лейн, которому Бэрроу завещал недвижимость в Сити, ничего подобного нет.

Ее пальцы едва заметно дрожали, когда она открывала второй конверт – телеграмму от Элен, отправленную этим утром.

ТЕЛЕГРАММА МИСТЕРА ЭШЕРА ОТПРАВЛЕНА ВЕНЕЦИИ ПРОШЛЫМ ВЕЧЕРОМ ТОЧКА ОН ЕДЕТ ТОЧКА

Он едет.

Задыхаясь, она проснулась в полной темноте. НЕТ…

Сон постепенно отступил.

Она в гостинице союза воздержания…

Темнота вокруг неё успокаивающе пахла поросшими плесенью обоями, к запаху которых примешивались призрачные нотки чеснока и аконита. На другой стороне улицы часы на церкви Всех Святых пробили три. Может быть, это её и разбудило? От станции на Ливерпуль-стрит доносился приглушенный грохот товарных вагонов, не стихавший даже ночью.

Во сне ей было холодно.

Миранда?

Нет. Ей действительно приснилась дочь – словно издалека она на краткий миг увидела спящего ребёнка, прижавшегося к Нэн Уэллит. Хотя во сне царила непроглядная тьма, все же было видно, что на девочке чистая одежда, а её волосы аккуратно расчесаны. Нэн заботилась о ней.

Славная Нэн.

Напугало её что-то ещё.

Что-то, связанное с Симоном?

Она засунула телеграмму от Элен и письмо от Генри Макклеманна в сумочку, после чего они с Исидро отправились в кафе по другую сторону от вытянувшегося овалом сквера и просидели там некоторое время, потому что она знала: если она сразу вернется к себе в номер, то всё равно не заснет. Она расспрашивала его о том, что значит быть вампиром, о способности видеть чужие сны, о старом графе, который построил Уиклифф-хаус и разбил там сад. Об арфисте по имени Райс Белый, который после смерти спал в склепе под церковью св. Жиля, что у ворот Криплгейт, и заманивал своих жертв музыкой, преследовавшей их во сне. Тогда в Лондоне были люди, живые люди, которые считали его волшебником, ангелом или святым, потому что он мог входить в их сны…

Рассказывая, Исидро наблюдал за прохожими, появлявшимися в пятне электрического света у входа в кафе, за спешившими домой слугами и солдатами, которые остановились купить имбирного пива. Точно так же поступал и Джейми, выделяя в людской массе отдельные лица и голоса: вон тот мужчина из Суссекса. У этой девушки один из родителей – ирландец из Ливерпуля. Видишь, как он держит левую руку? Он извозчик…

Считывал жизни по телам и голосам, жестам и поведению.

«Мы с Джейми понимаем друг друга, – сказал он ей. – Многие вампиры делают людей своим объектом изучения: мы сидим в кафе, в театрах, на набережных, наблюдаем и слушаем. Для нас раздел «Знакомства» в газетах – всё равно что главы длинного романа или следы животных в лесу. Такая бдительность составляет всё наше существование, охотимся мы или следим за теми, кто бросил на нас больше одного взгляда».

Когда они вернулись в гостиницу союза воздержания, Лидия заметила, что патрульный констебль прогнал двух бедняков, спавших под стенами церкви. «Это Райс Белый убил вас?» – спросила она, и Симон без малейшей заминки, спокойным голосом ответил: «Да».

Но как-то во сне она ощутила мучительную вспышку света – то, как вампир выпивает душу из человека, – и понимала, сколь многое стоит за этим «Да»…

Может быть, именно это ей и приснилось?

Где-то глубоко в сознании проступал смутный образ: сквозь переплетения оконной решётки льётся лунный свет и мужской голос шепчет в отчаянии: «De profundis clamavi ad te, Domine…».

Из глубины взываю к Тебе, Господи^[9]…

Человек цепляется за жизнь, как за былинку на краю пропасти.

Запах сосен…

Скрип петель на открывающейся двери, и пленник вскакивает, бросается к решётке и вцепляется в неё со всей силы, понимая, что силы его недостаточно. Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил^[10]?

Лидия села. Всё ещё дрожа, вытащила из-под подушки очки – в номере не предполагалось такой роскоши, как ночной столик, – и осторожно встала, припомнив, что вокруг кровати разбросаны карандаши и бумаги. Как и во сне две ночи назад, она подошла к окну – пальцы нащупали грубую бязь занавески, по щеке папиросной бумагой скользнули плетёнки чеснока и аконита.

Вереница крыш и каминных труб едва проступала в промозглой ночной темноте. Электрический свет от депо подсвечивал прядки тумана, и в его тусклых отблесках она, как ей показалось, увидела три фигуры на крыше дома, высившегося на противоположной стороне переулка.

Двое мужчин и женщина (КАК она забралась туда в корсете и платье?). От окна их отделяло немногим более десяти футов. Ей приходилось видеть, как вампиры перепрыгивают в два раза большее расстояние. Ночь была настолько тёмной, что свет не отражался от их глаз, но она знала, кто перед ней.

Они слышат её дыхание?

Различают стук её сердца?

Стараясь двигаться как можно тише, она отступила от окна, открыла засунутый под кровать саквояж и достала оттуда составное древко, которое сделала после возвращения из Китая прошлой зимой – оно собиралось в подобие копья с заострённым серебряным наконечником. Она не знала, будет ли от него толк, но всё оружие против вампиров в той или иной степени служило лишь для того, чтобы выиграть время и убежать – при условии, что было куда.

Там же лежал и небольшой мешочек кофейных бобов, которые помогали бороться с насылаемым вампирами дремотным состоянием. Как-то доктор Миллуорд при ней рассказывал (с утомительными подробностями) о собственном изобретении: серебряном кольце с небольшим шипом, который можно было вогнать в ладонь, чтобы вернуть себе ясность мысли; впрочем, сама Лидия не решилась бы пускать кровь рядом с вампиром.

Она собрала копьё и села на кровать, не отводя взгляда от окна, которое было лишь немногим светлее, чем вся прочая комната.

Птенцы Гриппена?

Или Загорца, которому удалось создать потомков так, что Гриппен ничего не заметил?

Кем бы они ни были, им известно, что она здесь.

Вот уже шесть лет, как Гриппен и его птенцы знают о ней. Знают – и держатся подальше, потому что боятся Симона.

Боятся? В самом деле? Или это условие было частью сделки? Он покинет Лондон, если они оставят её в покое?

А теперь он вернулся…

Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что бледный прямоугольник занавешенного окна стал более чётким, и услышала, как часы на церкви пробили половину пятого.

В половине шестого она разобрала копьё и сложила детали в саквояж, сняла очки и снова легла. Но заснуть ей удалось далеко не сразу, а когда сон всё же пришел, ей приснились вампиры. Двое мужчин и женщина стояли на краю крыши напротив её окна и смотрели в её сторону блестящими глазами.