Адриана

Она почти не изменилась. Тот же высокомерный взгляд статусной женщины, та же прямая осанка. За прошедшие годы даже её фигура не пострадала. А я ведь столько раз изучала фото родителей по утрам, желая вспомнить нашу общую жизнь, но теперь не хочу. Противна сама мысль об этом. Надо мной жестоко поглумились и поиздевались сполна. Причём оба. Моя настоящая жизнь началась с того момента, как я переступила порог семьи Кроу. Они – мои настоящие родители, подарившие семью, а не эти ублюдки.

Клэр Линден, которую я по инерции назвала мамой, надвигается аристократичной походкой. Выглядит она дорого, абсолютно не сочетаясь с тем сараем, в который меня посадили под арест. По ней не скажешь, что она могла пострадать от пожара и спастись случайно.

– Так и знала, что охранник поймал тебя, – иронически цокнув языком, она скрещивает руки на груди и проходится по мне внимательным взором.

– Всё это время… Это была ты.

– Я, – кивнув, она переводит взгляд на свою ладонь, лениво рассматривая маникюр. – И невовремя ты увязалась, Адриана. Видит Бог, особо трогать я тебя не планировала.

– Бог? – непроизвольный смешок срывается с моих губ, что мгновенно озлобляет Клэр. Её нейтральное выражение лица резко переключается на маниакальное, а от гнева губы стягиваются в узкую, едва заметную полоску. Но я не могу не задать главный вопрос: – Что я тебе сделала? Почему ты так со мной?

– Как «так»? Не преувеличивай свою значимость, – усмехается она. – Я всего лишь забрала деньги, принадлежащие мне по праву.

– А похищение? Твоих рук дело?

– Я проверяла, помнишь ты что-то или нет. Всё просто. И знаешь, то, что за такой шалавой, как ты, волочились нормальные парни, сильно раздражало. Проучить не мешало. А, возможно, и их от тебя отвадить. Считай, я оказывала им услугу.

– Проучить? Меня? – В памяти мелькает сцена стычки с отцом, и подбородок начинает дрожать от обиды и неверия в то, что сейчас говорит женщина, которая была моей матерью двенадцать лет. – За что ты меня ненавидишь? – всхлипываю я. – Почему допускала… допускала те вещи, которые он делал? Неужели у тебя не было ни капли сострадания?

Она вдруг меняется в лице, впериваясь в меня жёстким прищуром:

– Что ты помнишь?

– Уже не имеет значения, – ожесточаюсь я, вытирая мокрую щёку об плечо. – Не собираюсь ничего объяснять человеку, который оказался хуже животного. Даже в дикой природе ни одна самка не отдаст детёныша на растерзание и будет защищать его до последней капли крови. А ты…

– Закрой рот! Замолчи! Замолчи! – истошный вопль Клэр прерывает мои душевные излияния. Она закрывает уши ладонями, и от такого стремительного перепада в её поведении по мне пробегает могильный холод. – Что ты можешь знать о потере своего ребёнка? Что?! – кричит она, практически брызжа слюнями. Её бешеный взгляд начинает метаться по помещению. Лицо искажает гримаса боли. Когда Клэр принимается нервно чесать плечи через куртку, я отползаю подальше, насколько позволяют наручники. Опешив от такого неожиданного превращения выдержанной женщины в психбольную истеричку, не могу вымолвить ни слова. Хорошо помню то липкое чувство страха, когда опасность исходит от осознанного человека. А здесь я совершенно не представляю, чего ждать. Никогда не приходилось контактировать с безумцами.

– Если бы не твоя мать, моя дочь была бы жива, – произносит женщина, оскалившись. Её откровение повергает в шок. О чём она? – Она, знаешь-ли, была любовью всей его жизни, с которой ему пришлось расстаться под давлением престарелого отца. Социальный статус, угроза лишить наследства, бла-бла… Прямо, как в дешёвой мыльной опере, – кривится она, делая короткую паузу. – И всё было бы замечательно, если бы Мэрилин снова не влезла в нашу жизнь. Припёрлась к нам однажды, умоляя Питера дать деньги на операцию. И он дал, можешь представить? Даже несмотря на то, что она залетела от какого-то торчка, – фыркает Клэр насмешливо. – Да и сама была не лучше.

Клэр свирепеет на глазах, и на короткий миг кажется, что она сейчас кинется на меня, но, посмотрев на наручные часы, передумывает.

– А потом он стал пропадать, и это при том, что мы ждали появления собственного ребёнка. Оказалось, Питер сутками торчал в её палате, а когда я однажды плюнула ему в рожу, что желаю Мэрилин поскорее сдохнуть, он избил меня. Сильно. – Эта сумасшедшая начинает гладить в воздухе невидимый круглый живот, чем до смерти пугает. – Тогда моей малышки и не стало. Поэтому не смей! Не смей говорить, что я – плохая мать! Вы отняли возможность ей стать! И после всего… – запинается она, – Питер посмел приволочь в наш дом отродье своей любовницы. О том, что ты – дочь той потаскухи, я узнала только спустя годы. А я ещё удивлялась, как он так просто уладил формальности с суррогатным материнством! Забавно, правда? – после вопроса, не требующего ответа, Клэр внезапно успокаивается, словно мыслями уплыла далеко. Это выдаёт застывший взгляд, направленный в пространство.

Я по-прежнему молчу, впитывая каждое слово, возвращающее в прошлое, о котором ничего не знала. Чувствую себя заложницей чьих-то коварных интриг, мячиком для пинг-понга, который перекидывали от одного к другому, пока в выигрыше не остался бы кто-то один.

Метнув взгляд в сторону, Клэр задерживает его на объёмной канистре. В молчании она подходит к ней и, взявшись двумя руками за ручку, несколько раз качает туда-сюда, словно прикидывая вес. Сомнений нет: она почти полная, и я даже подумать не решаюсь о том, какие мысли гуляют в больной голове женщины.

– Что ты собираешься делать?

Проигнорировав меня, она приступает к обыску полок, без разбора скидывая ненужные предметы на пол. Когда в её руке оказывается зажигалка, она с щелчком откидывает крышку и несколько мгновений не сводит глаз со вспыхнувшего огонька, по-видимому, проверяя исправность.

Она решила завершить начатое восемь лет назад? Мгновенное понимание прошивает электрическим разрядом, приподнимающим каждый волосок. Парализующий страх клубится в области солнечного сплетения. Страх, не имеющий ничего общего с огнём. Мне страшно больше не увидеть тех, кого так сильно люблю… Того, кто стал для меня всем.

Приказываю себе не робеть. Что бы ни произошло дальше, я должна хотя бы попытаться. Пока моя бывшая мать с равнодушием вертит зажигалку пальцами, я усиленно соображаю, что можно предпринять в стеснённых условиях.

– Клэр, разве я виновата в смерти вашего ребёнка?

Она цепенеет и с сатанинской улыбкой снова поворачивается передом:

– Ты – продолжение своей мамаши, Адриана. Её точная копия, которая с возрастом становилась лишь бо́льшим напоминанием о той, кто отнял у меня жизнь. Хочешь правду? – звучит риторический вопрос, сопровождаемый сардоническим смехом. – Я была рада, что Питер слетел с катушек, и вместо того, чтобы отыгрываться на мне, переключился на тебя. Я ненавидела его. И тебя тоже. Знаешь, каково это – ежедневно пересиливать себя и играть в дочки-матери? Каково это – изображать мать, когда всё, чего хотелось – чтобы ты никогда не родилась, как моя дочь? Почему у какой-то никчёмной твари появилась вполне здоровая ты, а я держала на руках только безжизненное тельце родного малыша? Почему, я спрашиваю?

Внимаю каждому её слову, и до меня доходит то, что лежало на поверхности, но стало очевидным лишь сейчас.

Она устроила поджог, чтобы целенаправленно убить мужа, а заодно и нежеланную дочь. Вероятно, он не мог спастись, потому что был без сознания или… Мёртв? Боже мой…

Но как осталась в живых я?

Это было возможно лишь в одном случае: я не спала, как надеялась Клэр.

Не спала из-за пропущенной таблетки.

Зажмуриваюсь, собирая по кирпичикам воспоминание в том проклятом шкафу, которое, теперь без сомнений, было эпизодом того самого вечера. Что же произошло после того, как я кинулась на отца?

Поджимаю губы, наблюдая за тем, как Клэр с усилием приподнимает канистру и начинает хаотично выплёскивать из неё жидкость, орошая предметы, расставленные вдоль стен, дверь, тряпьё и прочий хлам, попадающийся под руку. Помещение наполняется сладковатыми парами бензина, вытесняющими воздух в и без того затхлом помещении. В голове мутнеет, и, закрыв глаза, я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы прогнать панику. По спине струится холодный пот – хорошо знакомый признак этого коматозного явления, ведь мне не жарко несмотря на довольно тёплую одежду. Решаю встать с бетонного пола. Цепь наручников скользит вдоль трубы с металлическим скрежетом, и я на всякий случай пробую со всей силы дёрнуть кистями рук в стороны. Вдруг они бутафорские? Но мои попытки не увенчиваются успехом: твёрдые края браслетов очень больно вонзаются в суставы, лишь раздирая кожу.

– От судьбы не убежишь, Адриана. Той ночью ты каким-то чудом спаслась, но, как видишь, карма сама тебя настигла, – приговаривает она, не отвлекаясь от процесса.

– Тем вечером я не пила таблетку за ужином, – признаюсь, в свою очередь, я. Думаю, намёк на то, что я помню больше, чем она полагает, ясен.

Женщина на миг застывает, а затем начинает выливать остатки топлива с удвоенным рвением. Когда она разворачивается ко мне, я снова вижу ту Клэр Линден, что вошла сюда. Гордую, бесчувственную и деспотичную. Уголки её губ насмешливо ползут вверх по мере отхода к двери.

– Адри-Адри… Та таблетка была бы твоим спасением. Умерла бы во сне, а не как… – она притормаживает, запуская в меня острую стрелу пренебрежительной ухмылки.

Слово «сейчас» она не договаривает, но я всё понимаю и так.

– Снотворное я начала давать не сразу, если тебе интересно. На тот момент я уже полгода подсыпала тебе препарат, угнетающий нервную систему. Моей целью было избавиться хотя бы от тебя в нашем доме. Глядишь, и Питер свалил бы в психушку следом! Но я и представить не могла, что он однажды воспользуется твоим амёбным состоянием и трахнет. Я видела вас, представляешь? – истеричный хохот женщины оседает в моём желудке тошнотой. – Утром ты плакала, жаловалась, что ночью приходил папа и делал больно, но я убедила тебя, что это был сон, что ты сама причиняла себе боль, а спустя несколько дней ты об этом и вовсе не вспоминала. Раз – и не было ничего! – Клэр так просто щёлкает пальцами в воздухе, словно говорит не о насилии, а о кнопке пульта, которым включали и отключали мой мозг. Получается, я чувствовала весь тот ужас в первый раз? – Для надёжности мы с тобой даже доктора посетили, земля ему пухом.

– Доктора Маккензи?

– О! Ты и его помнишь? Плохой всё же препарат он порекомендовал, – фыркает она. – Не совсем доктор. Санитар в морге. Но какая разница для маленькой девочки, да? Кто в белом халате, тот и доктор.

Изо всех сил смыкаю челюсти, чтобы не поддаться внутреннему порыву разнести эту суку хотя бы словесно и защитить ту Адриану, которая не могла этого сделать из-за возраста раньше. Но я терплю, отгораживаясь невидимой оберегающей стеной, и продолжаю донимать безумную другим образом.

Время. Время… Я нуждаюсь в нём, как в воздухе. Задавать вопросы и поддерживать беседу – мой шанс на жизнь, которым я обязана воспользоваться по максимуму.

– Ты же могла заявить на отца. Его упекли бы в тюрьму! Если не ради моей жизни, то ради своей!

– Его бы упекли? Не смеши, Адриана. У него было многое куплено и схвачено. К тому же, Питер перестал обращать внимание на меня, ведь теперь нашлась новая жертва для его необычных наклонностей. – Клэр поднимает задумчивый взгляд в потолок. – Поэтому, чтобы не рисковать, я решила ввести в твой рацион и сонные таблетки. Не потому, что было тебя жаль, и я переживала, что ты проснёшься в процессе. Нет. Мне было чуточку радостнее от того, что он трахал безвольную, ничего не соображающую тряпку. Удовольствие – не то, понимаешь?

– Не понимаю, Клэр, нет, – не соглашаюсь я, непокорно задрав подбородок. Не позволю упиваться победой надо мной. – И, как оказалось, у тебя тоже многое было куплено и схвачено, – повторяю её же слова, сказанные в сторону мужа.

Кто ей помог инсценировать смерть и подделать заключения?

– Ну-у, пришлось подсуетиться и подготовить кое-какой плацдарм. Более могущественный. Во всяком случае, теперь это не имеет значения и тебя не касается.

– Почему ты пошла на такие кардинальные меры? Оставила бы нас, и всё.

– Оставила? – вскрикивает она, выпучивая глаза. – Есть такая вещь, как брачный контракт, детка. И он был не в мою пользу.

Больше я не успеваю ничего спросить, потому что дверь неожиданно распахивается, и на пороге появляется тот, кого я не предполагала увидеть ни в одной из выстраиваемых версий. Сенатор Чак Шилдс.

Мы оба застываем, когда наши взгляды встречаются. Он не рассчитывал увидеть здесь меня так же, как и я его. Тот самый «плацдарм» собственной персоной?

– Клэр, что ты творишь? – обращается он к полоумной, вжимая пальцы в её плечи. – Посмотри на меня! Посмотри! – Он хватает её за щёки, поворачивая лицом к себе.

– Зря ты приехал, Чак. Майлз настучал? – усмехается она.

Майлз? Что здесь происходит, чёрт возьми? Вся ситуация напоминает цирк уродов, в котором мне уготовили место в первом ряду.

– Дура! Я пытался тебя уберечь, и что ты наделала? Ты понимаешь, чем это грозит?

– Понимаю, – кивает она, раздражённо отдирая от себя его руки. – Она всё вспомнила, Чак, и увидела меня живой, поэтому другого выхода нет. И ты напрасно приехал, – не позволив ему что-либо возразить, она со смешком открывает зажигалку и откидывает её в сторону.

Сенатор что-то кричит, но разобрать я уже не могу, потому что моё внимание целиком приковалось к огненной дорожке в углу, удлиняющейся с каждым преодолённым препятствием. Порыв воздуха, впущенного выбегающей из сарая парой, даёт пламени кислородную пищу, благодаря которой оно вспыхивает, взмывая ввысь острыми пиками.

Огонь молниеносно расползается по стенам, оставляя за собой выжженные островки. Частицы пепла и обугленные ошмётки материала, бессильного против стихии, степенно парят в пространстве, оседая на пол. Живые тени пляшут на стенах и потолке, потихоньку окружая губительным хороводом. Подобно ядовитой змее, горящая полоса огибает неподвластные ей предметы, а я всё смотрю и смотрю на разрастающийся пожар, точно заворожённая.

Вот и свиделись…

Лязг металла вынуждает опустить взгляд к источнику этого звука. Ах, да… Наручники. Руки, вдруг охваченные дрожью, перестают подчиняться. Изображение перед глазами тоже начинает мелькать. Чёрные пятна перемежаются сначала яркими вспышками, а затем багровыми полосами, испещряющими ладони.

Откуда на них кровь? Как же её много…

Галлюцинация режущей боли становится настолько реальной, что я скорчиваюсь пополам в желании унять её. Призрак прошлого вновь подступает со всех сторон, не оставляя шанса на вызволение. Настигает коварным вирусом, заражающим каждую клеточку. Опутывает своими тонкими нитями, врезающимися в мою плоть, раздирающими кожу до самого мяса.

Нет-нет-нет! Не хочу! Я не хочу этого видеть…

Мотаю головой, будто это поможет вытряхнуть ту грязь, ту мерзость, что без спроса стала обживаться в ней и паразитировать. Височную кость словно сдавили щипцами с обеих сторон, как в самой мучительной пытке. Хочется обхватить голову руками, но не могу. Не получается! Они скованы. Я скована. Конечности разом отнимаются, как если бы меня их лишили совсем. Осталась только адская резь внутри, над которой у меня нет власти.

Отшатываюсь из-за резкого головокружения и, снова опустившись на пол, прислоняюсь лбом к трубе, прохладный металл которой уже не приносит облегчения. Закрываю глаза, но на этот раз не для того, чтобы сконцентрироваться на воспоминаниях. В этом больше нет надобности.

Я вспомнила.

Вспомнила…

ФЛЕШБЕК

Адриана не осознавала, сколько времени лежит вот так, подтянув колени к самому подбородку, но, по всей видимости, достаточно долго для того, чтобы родители успели заснуть. И достаточно долго для того, чтобы привыкнуть к боли, и она перестала чувствоваться вовсе.

Кожу её бледных щёк неприятно стянуло от соли высохших слёз. В голове хозяйничал размытый туман, но даже сквозь него вечным маятником долбила одна единственная мысль: «Бежать. Отсюда нужно бежать».

Осторожно опустив ноги на пол, Адриана задержала особенно долгий взгляд на пальцах. Слегка пошевелила ими, словно проверяя способности тела, потому что его будто напичкали стекловатой. Чувство странной невесомости вперемешку с болезненным онемением давило неизбежностью: ей это не приснилось.

«Ты вернулась ко мне, любимая», – довольный хрипящий голос чуть было повторно не въелся в мысли девочки, но она быстро стёрла его, словно ластиком. Нет, не так. Смыла зловонной половой тряпкой, оставившей после себя тошнотворный смрад.

Больно.

Горько.

Стыдно.

Ей мучительно хотелось избавиться от гадкого ощущения на себе чужих следов. Он запятнал её своим мерзким телом. Отобрал самое сокровенное. Застал врасплох, разбудив действиями, которые любящий отец совершить просто не мог. Руки, привязанные к изголовью, не позволили защититься. Рот, запечатанный шершавой ладонью, не позволил прокричать о помощи.

Маленькая Адри не могла понять, чем отличалась от других девочек, о которых родители заботились по-настоящему. Перед её глазами были совсем другие примеры, и она не сомневалась, что у её школьных подруг всё было иначе.

В любом случае эти рассуждения теперь были бессмысленны. Она решила, что будет заботиться о себе сама.

Каждый крохотный шаг давался ей с трудом. Ноги подгибались и не слушались. Безумно мешал проклятый гул, путающий разум. Каким-то чудом она влезла в первые попавшиеся штаны и надела кофту, не заботясь о том, по погоде ли одета.

Адриана покинула комнату и, не оглядываясь по сторонам, механическим шагом направилась к лестнице, видя перед собой всего одну цель: выход. Но душераздирающий вопль заставил её почти врасти в пол. Беспрестанные крики мамы мгновенно стали важной причиной, чтобы отсрочить замысел.

Что, если это чудовище делало с ней то же самое? Или ещё хуже? Он убивает её?

Кто, как не она, спасёт маму?

Девочка перебирала ногами в меру своих сил, но ей казалось, будто это было ходьбой на месте. Одна дверь, вторая, третья. Расстояние до нужной комнаты виделось нескончаемым. По мере приближения она отгоняла от себя кошмарные картины, нарисованные в воображении, но, когда распахнула дверь, вмиг застыла, оторопев от увиденного зверства.

Всё вокруг резко стихло, закаменело. Подвижным остался только нож в руках матери, который она одержимо вонзала в человека, лежащего на кровати лицом вниз. Кровавое пятно на его спине расползалось на глазах, обагривая некогда белоснежное одеяло. Он не шевелился. Не подавал никаких признаков жизни.

Красный… Море красного. Он был повсюду. Даже на лице мамы, к которой Адриана так спешила на помощь. Она сидела сверху на отце и пока не заметила присутствия дочери. Рот женщины казался уродливым перекошенным овалом. В выверенных движениях – ни грамма раздумья. Окровавленное лезвие мелькало и мелькало перед взором потрясённой девочки, превращая в алую кашу то место, в которое оно проникало.

В те мгновения в ней что-то начало ощутимо ломаться. Обрушиваться слой за слоем. Пронзительный детский крик пытался прорваться через плотную мглу, захватившую Адриану целиком в свой смертельный капкан. Но эта мгла оказалась могущественнее. В сотни раз сильнее. И как бы она ни хотела вырваться из её зыбучих песков, они беспощадно утягивали малышку к себе, обволакивая фиктивным умиротворением, в котором не оставалось ничего, кроме призрачной пустоты. Кроме беспамятства, манящего новой жизнью с чистого листа.

И она не стала упрямиться, отдаваясь во власть тёмного сна, в котором больше ничего нет.

Нет матери.

Нет отца.

И маленькой Адрианы тоже… нет.