Киллан

Ломка от темени до кончиков пальцев на ногах и желчь, периодами подкатывающая к горлу, вынуждают улечься ещё большим крючком, чтобы сгладить похмельный синдром. В башке поселился дятел, долбящий по нервным окончаниям, меня знобит, но пусть я лучше окочурюсь к херам от мышечного паралича, чем открою глаза и поднимусь на ноги, чтобы сходить за одеялом.

Свернувшись эмбрионом на неудобно маленьком диване отцовского кабинета, прогоняю из памяти урывки прошлого дня, ночи и сегодняшнего дня тоже. Или вечера? Который час? Хотя похрен. Я задёрнул шторы, когда солнце посмело меня разбудить, а после того, как опустошил бутылку чего-то крепкого из бара, я вообще забыл о таком понятии, как время. С каждым глотком, опаляющим глотку, я пытался выжечь дотла последние воспоминания.

Ублюдочного Шилдса.

Адриану, пересчитывающую деньги и пытающуюся оправдаться, кинув ком грязного вранья.

Доминика, обнимающего эту стерву, как свою.

Гонку, которую я почти не помню из-за неумолимой ненависти, так лихо поглотившей то светлое, чем я успел наполниться за последние месяцы. Я отчаянно нуждался в смертельно опасной скорости и в адреналине, способном доводить кровь в венах до бурления и искусственно поддерживать жизненно важные функции.

Правда, с побочными действиями: эффект этот краткосрочный, и, как только он пропадает, становится ещё гаже. Не зря адреналиновая зависимость признана одной из самых сильных, чуть ли не наравне с наркотической.

Наркотической…

Смешно. Я так упорно пытался уберечь её от запрещённых веществ, опасаясь, что она повторит судьбу родной матери, а сам подсел. Пусть не на дурь, но любая зависимость – это нездоровая тема.

Дерьмовый ансамбль, состоящий из трёх лиц, в разном порядке перемешивал мысли, которые по мере опьянения приобретали новый окрас. Припоминаю, как, кружась в кожаном кресле, представлял Майлза на моём байке вместо себя. В этом бреду он разбивался всмятку об металлическое ограждение, и к нему бежала безутешно рыдающая блондинка. Как её… Скайлер? Скайлар? Скай? Да, точно. Блядь. Или это ко мне она бежала? Ко мне.

Я разбился, получается?

Наверное. Потому что чувствую себя именно так. Собственной разбитой тенью.

Смеюсь. Интересно, по той галиматье, что творится сейчас в моей черепушке, можно поставить диагноз?

Кажется, Скай на меня потом обиделась, но это не точно. Причина утекает, как вода сквозь пальцы.

А, да. Мы с ней целовались после гонки… Походу, я делал это крайне плохо, раз не угодил ей. Да и плевать. До дома проводил? Проводил.

А дальше я забурился в первый попавшийся бар, нахерачился там и решил, что прощу её, дуру, если она даст слово, что этого больше не повторится.

Кретин? Кретин…

Наверное, во мне говорил зелёный змей, которого в трезвом и здравом уме я придушил бы на раз-два, потому что причин прощать её не было ни одной. Её лживая натура прослеживалась с самого детства. Интересно, как называют такую патологию?

Жаль, что алкоголь начал выветриваться, раз я начинаю здраво мыслить. Наверняка какой-нибудь коллекционный вискарь прикончил.

И жаль, что я поддался этой слабости, противником которой был всегда. Был бы трезвым, не попёрся бы к Доминику за прощением и дельным советом по поводу моей никчёмной любви.

Скорее всего, я отправился бы к Шилдсу бить морду. Это было бы куда полезнее. Возможно, даже в тюрягу бы упекли… Там я бы точно никогда её больше не увидел.

До сих пор перед глазами стоит самодовольная рожа Майлза, когда мы с ним столкнулись в дверях мотеля. Он выходил из него, сделав вид, что пиздец как удивлён, хотя наверняка со своей сестрёнкой был в сговоре. По телефону я послал Рейчел к чёрту, не поверив ни единому слову про встречу Адрианы с её братом. Первое, что я сделал, конечно, позвонил ей. Думал, она снимет трубку, мы поболтаем, и я со спокойным сердцем приступлю к тренировке, до которой так и не добрался.

Но длинные протяжные гудки без ответа повторялись бесконечное число раз. Она не взяла трубку и после чёрт-знает-какого по счёту дозвона. Я до последнего пребывал в стадии отрицания, придумывая всевозможные оправдания. Она в ванной, слушает музыку, ест, пьёт, спит, в конце концов. На всякий случай я проверил местоположение Линден по приложению. Доступ к нему после её похищения был у меня и родителей. Маячок указывал на то, что она дома, но ядовитая кислота, что разъедала моё доверие с каждым безуспешным набором номера, и вынудила помчать домой на всех парах.

Домой. Я не собирался ехать ни в какой мотель, убеждая себя в том, что Адриана не могла со мной так поступить. Только это имело значение в ту секунду.

Но она поступила. Интересно, как часто она занималась подобным? Хотя нет. Больше неинтересно.

В топку её…

И Доминика тоже в топку!

Скрежет собственных зубов отдаётся ноющей болью в висках при воспоминании. Несмотря на хмель в голове я в два счёта оценил происходящее в его квартире: застеленный диван, отсутствие надувного матраса, на котором ночевал у него я в период ремонта, его футболка на ней и финалочка: клешни друга практически на её заднице.

Сука…

Невольно обхватываю себя руками посильнее, чтобы боль физическая перекрыла ту, что кромсает изнутри, как плохо заточенным ножом.

Внезапно открывшаяся дверь кабинета впускает свет с той стороны, вынуждая меня спрятать лицо в ладонях.

По неспешным шагам понимаю, что вошёл отец. Мать уже через секунду стала бы причитать, потому что никогда не видела меня в таком состоянии. Я и сам себя таким не видел.

– Водички дать? – раздаётся над самым ухом насмешливый голос отца.

Родители вернулись, значит, дело близится часам к восьми.

А Адрианы нет. Осталась у Доминика?

– Дай просто полежать, – отвечаю, отлепив сухой язык от нёба. Чёрт, пить всё же охота.

– Иди в свою комнату, если хочешь полежать, или выкладывай, что стряслось.

Давлю усмешку, поражаясь тому, как хорошо он меня знает. Действительно, почему выбор пал на его кабинет? Вся квартира была в моём распоряжении, но завалился я сюда. Зачем? Искал дружеское плечо? Поддержку? С трудом принимаю сидячее положение, уперев лоб в ладони, и спустя пару минут смотрю на папу. Он стоит возле стола в ожидании, скрестив руки и ноги. Хмурый, изучающий, пытающийся влезть в мою голову.

Остаться или пойти к себе? Пойти к себе или остаться? Эту непростую дилемму он решает за меня:

– Иди в душ, а потом возвращайся. Я буду здесь.

Обмениваемся с ним молчаливыми взглядами. Не могу ничего понять по выражению его лица, то ли из-за того, что туго соображаю из-за попойки, то ли из-за того, что отец не позволяет этого сделать. А сам стоит с таким видом, словно знает всё и даже больше.

Мне ясно одно: прямо сейчас я не хочу быть один. Не пререкаясь с ним, встаю на ноги.

– Где мама?

– Джилл с Мелиссой приехали в Ди-Си. У них что-то вроде девичника.

Это, скорее всего, надолго. Проведя ладонью по волосам, стартую на выход. Душ – не так уж плохо. Как раз обдумаю, что ему рассказать. Но, полагаю, я и так всё решил ещё в тот момент, когда выбирал эту комнату в качестве временного убежища.

***

– С чего начнём? – разлив воду по стаканам, один из них папа подталкивает мне, предусмотрительно кинув в него шипучую таблетку.

Мы сидим в идентичных креслах напротив друг друга, разделённые столом. Опрокидываю в себя половину, хотя пил перед возвращением сюда. Не волнуюсь, просто я и правда не знаю, с чего начать и в какой хронологии.

– Дело в Адриане, я правильно понимаю? – снова помогает он.

Почесав лоб, киваю и облокотившись на стол, начинаю:

– У нас были отношения.

– Скажи то, чего я не знаю, – ухмыляется папа.

– Вот как. И давно? – настала моя очередь удивляться. И вида не подал!

– Ты думаешь, я обводил эту дату кружком в календаре?

– Я серьёзно.

– Не помню, – пожимает он плечами. – Лет пять назад? Шесть?

– Ну, тут ты прогадал, – усмехаюсь с горечью. – Всего несколько месяцев.

– Я под отношениями подразумеваю не начало интима. Мы с твоей мамой – не дураки. Эти ваши войнушки, гляделки, бесконечные стычки… Было вопросом времени, когда они перерастут во что-то большее. И знаешь, – с доброй улыбкой на лице он наклоняется через стол ко мне и понижает голос: – На Бора-Бора ей стоило ползти по-пластунски к твоему бунгало, чтобы не спалиться.

Я бы посмеялся, если мог. Если бы этот диалог состоялся хотя бы тем утром. Но всё кончено. И гляделки, и стычки, и тайные встречи, и всё остальное, что я планировал делать вместе с ней в будущем.

– Хочешь сказать, вы с мамой не были бы против наших отношений? – зачем-то интересуюсь я.

– С чего бы?

– Сплетни, урон твоей репутации, статьи в жёлтых газетёнках…

– Сын, – прерывает меня папа задетым тоном. – Когда я вообще интересовался мнением людей, которых знать не знаю?

Не нахожу слов, думая лишь о том, в каком месте и когда я налажал. Где та точка, в которой была допущена ошибка? Наверное, там, где я влюбился в эту синеглазую лгунью.

– Она спала с Шилдсом. А, возможно, и не только с ним. За деньги, – последнее слова почти выплёвываю.

– Сам видел? – Следователи бывшими не бывают, судя по всему. Даже в такой ситуации ему нужны неопровержимые доказательства.

– Ну извини, – развожу руками. – Я слегка опоздал, чтобы увидеть весь процесс от и до. Подоспел только к концу.

– Ну-ка, поподробнее.

Вдох, выдох, и меня прорывает. Рассказываю всё как на духу. Сначала о нашем первом знакомстве почти десять лет назад, затем о том, что было после. В заключение, добираюсь до вчерашнего дня. Признаюсь в участии в гонке, пересказываю телефонный разговор с Рейчел, прикрывшейся добрыми намерениями. Ей, видите-ли, показалось, что её брат замешан в чём-то плохом. Поведав о деньгах, которые Адриана пересчитывала с довольным лицом, заканчиваю на драке с Домиником.

– Сын, ты себя слышишь? Зачем ей зарабатывать так деньги, если у неё есть свои, и немало?

– Привычка? Нравится видеть цену своему блядскому телу? Врождённая лживость? – распаляюсь я, переходя на ругань. – Не знаю, пап! Не знаю! Клептоманам тоже всегда мало. Она врала с самого начала. Начиная с имени в детстве и заканчивая тем, что я был у неё первым! – выпаливаю, не подумав, о чём тотчас жалею. Не стоит трясти своим грязным бельём перед кем бы то ни было.

– Так, притормози, – грозно хмурится отец. – Адриана не та, какой ты сейчас пытаешься её изобразить.

– Я опираюсь на факты, – смеюсь без всякого веселья, – а на некоторые закрыл глаза, – вспоминаю я её проделки с Томасом и остальными мудаками. Мне больше неизвестно, где правда, а где ложь.

– Что она тебе говорила, когда ты увидел её в том мотеле? Объяснила, зачем туда приехала?

Напрягаю память, вновь воссоздавая события того проклятого вечера.

– Сказала, что ей вернули деньги.

– Кто?

– Я не спросил! Понятно же, что их дал Шилдс!

– Он тоже был в номере с ней?

– Видимо, был. Вряд ли она одна кувыркалась в кровати.

– Киллан, включи голову, чёрт возьми! – повышает на меня голос отец, поднимаясь с кресла. – Где. Ты. Его. Видел? Ответь!

– На улице. Он выходил из мотеля.

Папа отходит к окну и, опершись ладонями на подоконник, замолкает, вглядываясь в никуда.

– Мне нужно самому поговорить с Адрианой.

– Ей ты поверишь больше, чем родному сыну? – озлобляюсь я.

– Ты многого не знаешь, Киллан, – вздохнув, он продолжает беседовать с окном, словно ему тяжело смотреть мне в глаза.

– Например?

Он отталкивается от окна и, не глядя на меня, подходит к сейфу. Введя комбинацию цифр, достаёт оттуда обычную папку, но то, каким каменным взглядом он её буравит, поднимает во мне необъяснимую волну тревоги.

– Адриана должна была появиться в нашей семье ещё до твоего рождения.

Задерживаю дыхание, как если бы меня окатили ледяной водой. Что за заявления?

– Почему вы не…

– Подожди. Сначала послушай. – Не понимаю, как он может оставаться таким спокойным. Я сжимаю подлокотники так, что кожаная обивка едва не лопается под давлением пальцев. – Мы с твоей мамой собирались её удочерить сразу после рождения, но нас опередили. У Линденов были документы, по которым родная мать Адрианы, Мэрилин Керри, выставлялась суррогатной матерью, и все права, разумеется, перешли им.

– Кто вообще признал эту наркоманку дееспособной? – возмущаюсь я.

– Откуда ты знаешь, что она была наркоманкой? – настораживается отец.

Раз у нас такой задушевный разговор, можно и в ещё одном прегрешении признаться.

– Однажды подслушал вас с мамой, – поморщившись, тру переносицу, не помня дословно, что именно слышал. Это было давно, и в моей пубертатной голове отложилось главное: «Вдруг Адриана тоже умрёт? Вдруг это наследственное?».

Тактичный отец не отчитывает меня. Наоборот, испустив вздох, продолжает откровенничать со мной:

– На момент родов Мэрилин была в завязке. По словам Лили, она покончила с наркотиками, как только узнала о беременности.

– Окей. Почему Линденам понадобилась именно она? Они не могли удочерить другого ребёнка?

– Мы искали ответ на этот вопрос, но Питер Линден был не так прост. Его идеально вылизанная биография буквально кричала о том, что её кто-то почистил по заказу. А поскольку умершая мама Адрианы была единственным свидетелем, все концы ушли в воду. Нам оставалось только периодически следить за их семьёй. Лили чувствовала ответственность за её жизнь, ведь она обещала Мэрилин позаботиться о ней, но вышло так, как вышло. Мы завели нужные знакомства, расширяли круги, в которых вертелись. Так и стали в числе приглашаемых к ним на разные приёмы. Мы наблюдали за Адрианой со стороны, видели, как она растёт, и не подозревали ничего плохого. Но потом произошёл пожар. – Отец берёт передышку и кладёт папку передо мной.

Я тут же беру её в руки, пытаясь просканировать и понять, есть ли внутри то, что повернёт время вспять и переместит нас на два дня назад, чтобы что-то изменить.

– Адриана появилась в нашем доме спустя два месяца. Ты её видел уже в более или менее нормальном состоянии.

Недоумённо взираю на него, пытаясь понять, шутит ли он. Я помню её в нормальном состоянии! Та девочка, которая была когда-то моей весёлой Лианой, превратилась в Маугли. Разве можно назвать нормальным то, как она истерила? Помню её плач по ночам. То, как она искала пятый угол в каждой комнате, лишь бы не контактировать ни с кем из нас. В особенности со мной. Принять это было труднее всего. Когда считаешь себя для кого-то важным, а потом тебя полностью забывают, шарахаясь, как от проказы – удар по самолюбию подростка, который втюрился впервые в жизни.

Меня снова откатывает в прошлое, о котором я не хотел думать. Сейчас те обиды кажутся надуманными и притянутыми за уши, но тогда… Чёрт, я обозлился на девчонку. Я же воспринял её всерьёз с первого вечера. Сначала она обманула, откровенно посмеявшись над мальчишескими чувствами, потом вовсе исчезла с радаров, а в итоге перетянула на себя внимание лучшего друга и родителей, которые без конца давали мне втык, условно говоря: «Она – хорошая, ты – плохой».

– Адриана почти месяц провела в больнице под наблюдением врачей. Её обследовали под наркозом, так как она никому не позволяла к себе прикасаться. Нам пришлось приплатить нужным людям, чтобы избежать психиатрического отделения. И огласки тоже. В папке ты можешь изучить во всех деталях результаты осмотров, но хочу, чтобы ты знал. Ты у неё действительно не первый, – он останавливается, и я впервые вижу его растерянным, будто ему тяжело говорить. – Её растлил Питер Линден.

***

«Её растлил Питер Линден». Четыре грёбаных слова невидимой бегущей строкой отражаются на потолке моей комнаты, а я по-мазохистски читаю их, читаю… Переставляю в разном порядке, желая хотя бы на шаг приблизиться к той боли, которую испытала Адриана в детстве. Прокручиваю в памяти эпизоды последних лет, вспоминаю, каким уродом я был по отношению к ней, и становится ещё хуже. Это хорошо. Ненависть к себе подпитает здравомыслие. Она в данный момент – мой личный палач и средство отрезвления. Средство, побуждающее не размякать, а начинать действовать в правильном направлении. Хватит с меня ошибок. Хватит.

Папа сказал, что Адриана сегодня у Николь, и я очень этому рад. Прямо сейчас я не способен выжать из себя ни единого слова. Я не реагирую на внешние раздражители. Мир вокруг словно замер. Остались я, чёртова папка в ладонях и та самая надпись на потолке.

У меня впервые в жизни трясутся руки. И это точно не тот Киллан Кроу, которого привыкли все видеть. Оказывается, и у меня есть слабость… Черта, которую я никогда не покажу Адриане. Нет.

Мне требуется немного времени на осмысление услышанного и возвращение на место брони, делающей неуязвимым и сильным. Всего ночь. Завтра я обязательно её выслушаю и приму любой ответ. Пора, чёрт возьми, взрослеть.

Если предположить, что Адриану действительно кто-то шантажирует, и её обманом выманили в тот мотель, то зачем? Дать денег? Это смешно. Обычно всё наоборот. Чем ей могли угрожать и кто? Шилдс? Почему в таком случае она ничего не сообщила? Когда она перестала мне верить и бояться осуждения? Или чего-то стыдиться?

Пытаюсь поминутно вспомнить наши дни и ночи. Все до единой. Переписки, бесконечные поцелуи, встречи украдкой, свидания, поездки…

Сажусь на кровати, будто прозрел после длительной слепоты.

Поездка в её дом.

Чёрт возьми! Стоя в том шкафу, она вспомнила что-то связанное с изнасилованием? Это объяснило бы, почему она избегала близости со мной, хотя до этого была её ярым инициатором. И паническое состояние в шкафу не имело никакого отношения к сексу тех двоих.

Оно имело отношение к Линдену.

В памяти предстаёт самое красивое в мире женское лицо с глазами невероятного цвета, и я в очередной раз корю себя за то, что не стал слушать её в том чёртовом номере. Как я мог так ошибиться? В них читался не стыд из-за поимки с поличным, а вина. Вина…

Точно так же она смотрела на меня после происшествия в доме Линденов. Её тошнило, она плакала. А вопрос про смертный грех, который я обратил в шутку? Она могла сказать всё ещё тогда. Хотела, но сильно боялась. И дело не в отце-педофиле. Её вины здесь нет и быть не может, и она это понимает. Следовательно, винит себя Адри в другом. Смертных грехов не так-то много, поэтому ответ на этот вопрос очевиден. Очевиден для неё, но не для меня.

Никогда не поверю, что Адриана могла стать причиной их смерти. Я бы мог, а она – нет, и плевать, если в её головке застряло противоположное убеждение.

Кое-как совладав с собой и уняв тремор в конечностях, открываю папку. Чёрт, одна только мысль о том, что мою синеглазку насиловал этот ублюдок, образует перед глазами багровый туман безжалостной агрессии. Если бы он не был мёртв, я бы угандошил его сейчас. Клянусь.

«Пациентка, Адриана Линден, … года рождения, поступила в Центр медико-криминалистических исследований с целью комплексного медицинского обследования в связи с первичными симптомами, указывающими на посттравматическое стрессовое расстройство в результате…»

Бегло прохожусь по стандартному тексту, в который вставляют только имена вновь поступивших пациентов. Это незначимая для меня информация. Опускаюсь вниз до результатов осмотра узкими специалистами и диагнозов, и с первой же строки меня словно бьют под дых.

«Терапевт: Состояние пациента на момент осмотра средней тяжести. Кожные покровы, не прикрытые одеждой, чистые, бледные. На запястьях присутствуют борозды и ссадины, предположительно, от верёвки. На вопросы не отвечает. Пальпация не выполнена, поскольку пациент не даёт к себе прикасаться, реагирует агрессивно на попытки притронуться. DS: Соматически здорова. Состояние психологического шока. Требуется консультация психиатра, невролога, кардиолога, гинеколога. Рекомендовано обследование под общим наркозом».

«Гинеколог: Наружный осмотр проводился под внутривенной анестезией с согласия опекунов. В области гениталий определяются подкожные гематомы на два, четыре, девять и двенадцать часов. Внутренний осмотр с помощью зеркал не проводился ввиду малого возраста пациента. Взят мазок для дальнейшего анализа на флору и ДНК-экспертизы. УЗИ: размеры матки и яичников соответствуют возрасту. В правом яичнике обнаруживаются фолликулы…»

Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, потому что я, блядь, не дышал.

Гематомы…

Что с ней делал этот подонок?!

Представляю Адри крохой, и сердце сжимается до рези, будто его кто-то стянул колючей проволокой. Зачем я хотел вернуть ей память? Зачем?!

Перелистываю бланки с обследованиями других специалистов, ибо примерно знаю, что будет в заключении психиатра. Эти придурки всегда считали её с приветом. Уроды.

Найдя нужный мне лист с ДНК-экспертизой, нервно сглатываю. В самом низу страницы подтверждение того, о чём говорил отец. Соответствие ДНК биологического материала, взятого с гениталий Адрианы, совпадает с ДНК Питера Линдена на девяносто девять процентов. Это уже известный мне факт, давно свершившийся, но от этого не менее паскудный: он насиловал её в ночь пожара.