Адриана

Рихард Гуттенберг оказался не кем-нибудь, а владельцем крупной австрийской авиакомпании. Я не смогла удержаться от заныривания во всемирную сеть, и разведала о нём всё, что было доступно простым смертным. Мне было важно узнать побольше о личности человека, благодаря которому нашей командой было собрано больше всех: тысяча восемьсот долларов. А это значит, что мы освобождены от ближайших зачётов и экзаменов!

Опустим подробности о том, что на совместных сборах в универе Рейчел вякнула, будто я засунула в коробку собственные деньги, чтобы выиграть. Терпеть не могу оправдываться, но случай особый, ведь здесь затронуты не только мои интересы. И, конечно, желание утереть нос этой стерве было непомерным. Звонок Рихарду по громкой связи прямо в лекционном зале развеял все ложные обвинения и довёл Шилдс до красных гневных пятен на лбу.

Кроме того, мне вручили благодарственное письмо в стеклянной рамке и поручили лично отнести собранные пожертвования в Базилику. Общая сумма вышла более чем приличной: почти восемь тысяч долларов.

– Вот это тебе подфартило, подруга, – Дейзи шутливо подпихивает меня локтем в бок, пока мы идём в раздевалку. – Вернее, нам. Ты – красотка!

Со скучающим видом пожимаю плечами и пропускаю её последующую несмолкаемую речь мимо ушей, уйдя с головой в свои переживания.

Нас ждёт занятие по лёгкой атлетике, на котором я увижу Киллана. Вчера он вернулся домой в обновлённую спальню, но ощущение каких-то неясных перемен так и гложет. Теперь он меня избегает, а не я его. Кроу даже не настаивает на отработке пари, хотя утром я не приносила проспоренный завтрак. Мне бы радоваться, но нехватка общения с ним, пусть на повышенных тонах или в сопровождении издёвок, разъедает внутреннюю пустоту ещё сильнее, превращая её в бездонную чёрную дыру. Чувствую себя заброшенной за ненадобностью и ненужной. Всё? Игра окончена, Киллан?

Я так мечтала о затишье между нами, но вот оно настало, а удовлетворения ноль.

И вообще, Кроу стал ещё мрачнее и сердитее, чем был. С Шилдс у них нет ничего, судя по тому, что в столовой они сидят порознь. Может, у него какие-то проблемы? Вчера слышала обрывки разговора с Максом насчёт покупки нового мотоцикла. Отец хотел добавить ему денег, но тот наотрез отказался, сославшись на накопления с призов. Знали бы родители, что на официальных соревнованиях их сын в жизни бы столько не заработал.

– Линден, ты в своих обычных шмотках отправишься в церковь? – насмешливо осведомляется Джоанна наверняка по указке подружки Рейчел, подразумевая мою новую кожаную юбку с высоким разрезом, в которой я сегодня пришла на учёбу. А что? Мне понравилось раздражать некоторых своим внешним видом. – Не забудь покаяться Святому Отцу, – уточняет вдогонку.

Последняя реплика сопровождается тихими хихиканьями остальных присутствующих. Особенно злорадной выглядит Шилдс, высокомерно оглядывающая мою фигуру с головы до ног.

– Нет, Джоанна. По такому случаю у меня есть другой целомудренный наряд. Этот. – С вызывающей улыбкой я расстёгиваю лифчик, оставаясь в одних трусах.

Никогда не представала перед другими девчонками в наряде Евы, хотя в этом нет ничего необычного для женской раздевалки. Но сейчас другая ситуация. Рейчел просто достала!

– Какая же ты мерзкая, Адриана, – она ожидаемо не выдерживает отмалчивания в сторонке, бросив злобный взгляд на мою грудь. – Природа не наградила формами и пытаешься компенсировать это упущение дешёвыми побрякушками? Кто на это клюёт? Стрёмные неудачники?

– Ну-у-у, – многозначительно тяну я, натягивая спортивный топ, через который проглядывают очертания пирсинга. – Один наш общий знакомый очень даже заценил, а его ты точно не считаешь неудачником.

Девушка скисает, не найдясь с ответом, и, с пренебрежением фыркнув, отворачивается к своему шкафчику. Я тотчас пользуюсь этим. Надев спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах, улепётываю в спортзал, завязав болтливый язык потуже. Ещё немного, и я бы надавила на больную мозоль Рейчел, козырнув Килланом. Так и подмывало повернуться задом, чтобы показать клеймо, оставшееся от его зубов на попе, но это было бы чересчур даже для меня. Пусть лучше Шилдс мучается в догадках, кого я имела в виду, чем говорить напрямик. Во-первых, это откровенное враньё, ибо то, как Кроу заценил мою грудь, было далёким от восхищения. А во-вторых, этот разговор запросто может дойти до него самого. И тогда можно окончательно попрощаться со своей гордостью: он не преминет воспользоваться этим, чтобы уколоть меня сильнее.

Занятия по физкультуре у парней и девушек проходят по-отдельности, хоть и в одном большом зале. Уверенно дефилирую к женской «кучке», попутно затягивая волосы в высокий хвост. Мой внешний вид должен кричать о том, что я сосредоточена на этом деле, тогда как всё, чем я занята в действительности – выслеживанием Кроу среди мужской группы в другом конце зала. Периферийным зрением, разумеется. Понятия не имею, что я пытаюсь таким образом рассмотреть, но отчего-то хочется увидеть, как он замрёт при моём появлении и будет неотрывно наблюдать за мной.

Наивность бежит впереди меня. Встав к девчонкам, бросаю короткий взгляд в нужную сторону, но его встречает только хорошо знакомая спина, обтянутая чёрной футболкой. Киллану фиолетово, что происходит там, где нахожусь я. Он активно жестикулирует во время своего рассказа, на что наши однокурсники громко гогочут. Как всегда. Всё самое весёлое и смешное посвящается кому угодно, но не мне.

Оглушительный свисток возвращает меня на бренную землю. Инструкции тренера кажутся фоновыми помехами, поскольку парни уже приступили к разминке, и с моей позиции удобно пялиться на Кроу без риска быть пойманной. Наклоны, махи ногами, прыжки на скакалке – любое упражнение в его исполнении видится мегасексуальным, и этот несвоевременный факт дьявольски раздражает. Хочу, чтобы это было взаимным, чёрт возьми. В такие моменты меня, наоборот, обуревает желание стать эпицентром его внимания. Но заслужила я лишь абсолютный игнор, который вконец портит настроение.

То, что витало в воздухе и опоясывало нас обоих тогда на кухне, не могло померещиться. Не могло! С другой стороны, чего я добьюсь, подтвердив свои домыслы? Что дальше? Мы станем встречаться? Это кажется нонсенсом. И я до чёртиков боюсь представлять нас в паре. Что мы скажем родителям? Как отреагируют окружающие?

Что-то меня совсем понесло. О чём я думаю, Господи? Насочиняла себе то, чего нет и быть не может. Неприступные мрачные говнюки всегда приманивают загадочностью. Это психология в чистом виде: большинству не терпится содрать обёртку с упаковки, чтобы посмотреть, что за ней спрятано. Вот и я попалась на этот крючок, а хозяин «удочки» ни сном, ни духом. Подумаешь, укусил за задницу. Вдруг для него это обычное дело? Откуда мне знать, чем он занимается наедине с Рейчел? Может, у неё вся задница в круглых отметинах! Может, половина наших сокурсниц ходит с точно такими же!

Хорошо, что сегодня предстоит поход в церковь. Никогда не была набожной, и я даже не знаю, крещённая ли, но хочется верить, что это место хотя бы чуть-чуть облегчит мои думы и поможет понять, как действовать дальше.

***

– Крошка, мы с Томасом вечером идём в «Чилли» после его игры. Понимаешь, к чему я веду?

За окном барабанит холодный дождь, и я решила отсидеться в машине. Зонта с собой нет, а промокнуть до нитки – так себе перспектива. И дабы не сидеть зря, набрала вечно занятую Никки, которая на этой неделе пашет на съёмках в режиме нон-стоп.

– Круто, – отвечаю безучастным голосом, рисуя пальцем узоры на запотевшем боковом окне. – Хорошо, что у меня есть выигранный абонемент. Не придётся тратиться.

– Что-то не слышу энтузиазма. Ты передумала, что ли?

– Нет, наоборот. Хочу поскорее отделаться от Томаса. Он подогрет как следует?

– А то! От него аж пышит, – хихикает Николь. – Ты так замариновала парнишку, что ему уже плевать, в кого совать свой…

– Фу, стой, – перебиваю я. – Не начинай, пожалуйста.

– Я хотела сказать «язык»! А ты о чём, извращенка? – смеётся она. – Между прочим, я ради тебя иду на такие жертвы, хотя проще было дать денег. Почему отказываешься?

– Потому что их нужно отдавать, Никки. А отдавать нечем, – вздыхаю я.

– Мне можно не отдавать. Я говорила это миллион раз.

– А я отвечаю миллионный раз, что ты не должна расплачиваться за мои ошибки. Ты и без того оказываешь просто бомбическую помощь. Кто ещё пошёл бы на подобное?

– Ой, ладно тебе. Это даже весело. Мы с тобой, как Сальма Хайек и Пенелопа Крус из «Бандиток».

– Обожаю тебя.

На том конце повисает пауза, а мне так нестерпимо хочется обнять подругу. Если бы не она, я бы сошла с ума.

– Детка, всё наладится, слышишь? У меня есть одна идея, но её не стоит обсуждать по телефону.

– После этой идеи мне не потребуется пользоваться правом на один звонок? – с горечью усмехаюсь я.

– Нет, но нужен план. Ой, секунду. – На фоне появляются мужские голоса, сопровождаемые звонкими чмоканьями. Наверное, обмениваются поцелуями в щёку. Для Николь такое приветствие с противоположным полом – обычное дело, а я передёргиваюсь от мысли, что меня слюнявили бы все, кому не лень.

– Адри, модели пришли. Я наберу вечером, хорошо?

– Конечно. Я пока в церковь схожу.

В ответ слышу хохот, а потом связь прерывается, как и дождь, видимо, дающий мне возможность добраться до места без ущерба.

Здание крупнейшей католической церкви США одновременно пугает и восхищает. Базилика Непорочного зачатия Девы Марии изумляет своей архитектурой, напоминающей стилем чуть ли не Тадж-Махал. С огромным куполом по центру, как у Капитолия, само здание состоит, по сути, из двух церквей: верхней и нижней. Мне нужна верхняя. Именно там мы условились встретиться с Настоятелем.

Вопреки мнению Рейчел, я не совсем безбашенная оторва, поэтому предусмотрительно переоделась в машине в джинсы и прихватила с собой шапку. Не знаю, достаточно ли канонично я одета, но смущать священнослужителя вульгарной юбкой было бы вправду перебором.

Как только ступаю на мраморный пол Базилики, белый конверт с гербом GU и письмо президента Джорджтаунского университета, лежащие на дне рюкзака, почему-то начинают придавливать к полу своим весом. Это фантомное ощущение тяжести усугубляется, когда я оказываюсь в проходе под гигантским сводом, украшенным мозаикой. Витражные окна пропускают свет, но из-за пасмурной погоды здесь довольно мрачно. И тихо. Очень тихо. Мои шаги кажутся громкими и неуместными в безмолвии, призванном дарить входящим умиротворение.

За исключением меня.

С каждым пройденным рядом скамеек всё выше подползает липкое беспокойство, смешиваясь с безотчётной тревогой. Вдруг мне запрещено здесь находиться?

Прямо по центру под потолком нельзя не заметить фреску с изображением Спасителя в ярко-оранжевом одеянии, напоминающем огненное пламя. Его строгий испытующий взгляд, направленный прямо на меня, порабощает ещё сильнее. Конечно, ему известно обо мне всё-всё. Если он в самом деле существует, то уже авансом вычеркнул Адриану Линден из списка приглашённых в свой Эдем. И я его не виню. Он прав.

Мой шаг замедляется, и я встаю, не в силах заставить себя идти вперёд.

– Не бойтесь, он не укусит, – справа от меня раздаётся еле слышный женский голос.

Как я не заметила одинокую женщину, сидящую в ряду справа? Не ожидала, что в это время здесь могут быть прихожане. Утренняя месса давно закончилась, а вечерняя ещё не началась. Отмечаю про себя её усталый вид и потускневший грустный взгляд. На вид ей лет сорок с хвостиком.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю на полутонах, присаживаясь рядом.

Я пришла чуть раньше назначенного времени, поэтому правильнее будет скоротать его за разговором, чем за самобичеванием и мыслями о Страшном Суде.

Женщина переводит на меня озадаченный взгляд:

– Он – дух, у которого не может быть зубов.

– Я знаю, но отчего же его так боятся?

Она отводит глаза к Распятию и после недолгих раздумий отвечает:

– Бог живёт в наших душах. Его особенно боятся те, кто боится самого себя. Ты боишься себя? Совершила что-то постыдное?

Теряюсь от такого резкого перехода на ты и ещё сильнее пугаюсь того факта, что меня раскусили за минуту. К исповеди с незнакомкой я абсолютно не была готова, но от её вкрадчиво-спокойного голоса и располагающей, необъяснимо доброй ауры мурашит не по-детски.

Киваю, опуская сконфуженный взгляд к коленкам.

– Ты к себе слишком несправедлива. Стыд – основной признак наличия совести. Значит, не всё так плохо, как кажется.

– Вы – психолог? – бестактный вопрос ненамеренно звучит в критикующей интонации, но мою собеседницу это ничуть не оскорбляет.

– Нет, учитель в начальной школе.

Проницательные голубые глаза с мелкими лучистыми морщинками в уголках производят впечатление некогда улыбчивого человека. Наверняка дети любят её, а она любит их.

– Вы верите в него? – моё любопытство побуждает её снова повернуться ко мне лицом. Она сразу понимает, о ком я.

Женщина некоторое время молчит, а я готовлюсь услышать что-то умное и мудрое.

– Если выбирать из веры, надежды и любви, то в данный момент преобладает надежда, – она отворачивается и переходит на печальный шёпот. – У меня осталась только она.

Что же у неё стряслось? Вряд ли она сидит здесь от нечего делать с учётом профессии. Скорее всего, пришла просить помощи у Бога. Многие так делают, когда испробованы остальные способы решения проблем. И не мне их осуждать.

– А как же вера? Всегда считала, что без неё здесь делать нечего.

Между нами опять повисает тяжкая пауза, и я начинаю жалеть о том, что стала развивать тему. Обсуждать религию с посторонним человеком не очень умно с моей стороны.

– Слишком сложный вопрос, на который я больше не могу ответить честно. Поэтому я и пришла к нему, – кивок в сторону фрески под потолком. – Попросить прощения. – Её глаза начинают блестеть от слёз, что тотчас отзывается во мне болезненным уколом сожаления.

– Извините. Я что-то совсем за языком не слежу.

– Нет-нет, что ты. С учениками об этом не поговорить, а больше у меня никого нет. Так что ты, наоборот, отвлекаешь.

– От чего отвлекаю? Вы можете со мной поделиться. Обещаю, никому не скажу.

Нарисовав сложенными пальцами замок на сомкнутых губах, осторожно кладу ладонь поверх её в утешающем жесте. Я отлично знаю, каково это – быть одинокой в своём горе.

Задумчиво посмотрев на мою руку, женщина горестно вздыхает и начинает рассказ:

– Моя ученица умирает.

Такого поворота я никак не ожидала. Она молится не за кого-то из родных, не за себя, а за чужого ребёнка? Не нахожу, что сказать, поэтому продолжаю просто слушать.

– Вся её семья погибла при пожаре. Родители и младшая сестрёнка, – незнакомка больше не сдерживает слёз, а у меня самой горло стягивается в тугое кольцо при слове «пожар». – Она единственная выжила, но получила сильнейшие ожоги. Ей сделали пересадку кожи, но на днях началось отторжение тканей, что привело к сепсису.

Промокнув глаза салфеткой, моя собеседница переводит дух и продолжает изливать душу:

– Врачи сказали, что без защитного барьера инфекция продолжит распространяться.

– То есть шансов нет совсем-совсем? – расстроенно спрашиваю я.

– Есть небольшой, если рискнуть с пересадкой искусственной кожи. Оказывается, существуют и такие инновации, – с досадой она разводит руками. – Жаль, они доступны только тем, кто может их себе позволить. Я отдала свои сбережения на первый этап лечения, пробовала связаться со страховой компанией, но вся эта бюрократия… Господи, они мне начали вещать про месяцы, а у неё едва ли есть несколько дней.

– Это ужасно. А родственники? Может, у неё хоть кто-то остался?

– В том-то и дело, что нет. Они беженцы. Перебрались сюда из Мексики. Но ты не подумай ничего плохого. У них была замечательная дружная семья. Любящие родители, которые не пропускали ни единого праздника, где Сильвия была настоящей звёздочкой. Знаешь, какой у неё прекрасный голос? – на лице невероятно доброй учительницы вдруг появляется лёгкая улыбка.

– И много нужно денег?

– Много. Семь тысяч.

Мне кажется, я даже дышать перестаю. Стук сердца становится настолько частым, что так и норовит пробить дыру в рёбрах. Непередаваемое волнение поселяется примерно в том же месте, и меня посещает сумасбродная мысль, вытесняющая всё мелочное, о чём я размышляла ещё на входе. Отвожу взгляд к Иисусу, которого я так испугалась вначале. То ли я окончательно тронулась умом, то ли церковная атмосфера так на меня влияет, но теперь он смотрит на меня не с осуждением, а изучающе.

Интересно, на что пустили бы собранные деньги? На покраску стен? На ремонт дорожного покрытия вокруг Базилики? На строительство новой часовни, где каждый день будут молиться люди? Много ли из них будет тех, кто просит о чём-то не для себя? Много ли будет порядочных с искренней верой в добро и святость?

– О такой учительнице, как вы, можно только мечтать, – нарушаю я тишину.

– Спасибо, но всегда есть, к чему стремиться, – благодарно потрепав мою ладонь, она поворачивается ко мне всем корпусом. – А что привело сюда тебя, юная леди? – с кроткой улыбкой интересуется она.

Так интеллигентно ко мне ещё никто не обращался.

В этот момент со скрипом открывается дверь где-то в зоне алтаря, и я замечаю мужчину в чёрной сутане с белой вставкой по центру воротничка. Несложно догадаться, кто это. Он с любопытством поглядывает в нашу сторону, вероятно, высматривая меня, но я отворачиваюсь к новой «знакомой». Неподходящее определение для той, чьё имя мне неизвестно, но неожиданно для себя понимаю, что это не имеет никакого значения.

Посмотрев ещё несколько мгновений в её пристальные глаза, принимаю самое простое решение в своей жизни, которое наверняка ещё аукнется. Но разве это не пустяк, если вместо очередной реставрации церкви где-то будет жить девочка? Возможно, она даже когда-нибудь замолвит за меня словечко перед ним.

– Я приходила сюда за этим, – открыв рюкзак, уверенно достаю оттуда пухлый конверт и отдаю его недоумевающей женщине.

Пока она ничего не успела сообразить, поднимаюсь со своего места и выхожу в проход. На душе становится легко-легко, словно я сбросила из рюкзака не конверт с бумажками, а неподъёмный груз. Перед тем, как сделать шаг в сторону выхода, добавляю:

– Никогда нельзя терять веру. Всё будет хорошо, – улыбнувшись, я без колебаний покидаю это священное место, которое дало мне гораздо больше, чем я здесь оставила.