Утром седьмого ноября приемник поставили в открытом окне избы-читальни. Задолго до того часа, когда должен был начаться парад в Москве, возле избы-читальни собралась вся деревня. Было морозно. Недавно выпавший снег успел уже покрыться тонкой, хрупкой корочкой. Ребятишкам нравилось крошить эту корочку, и они, ухая, пропарывали валенками сугробы, проваливаясь по пояс.

День седьмого ноября, впервые за все годы, михайловцы решили сделать рабочим днем, поэтому все пришли в рабочей одежде, чтобы, прослушав сообщение из Москвы разу отправиться по своим местам. Несмотря на это, у людей был какой-то особенно праздничный, торжественный вид. В толпе шел сдержанный, приглушенный гул, всем хотелось что-нибудь сказать по поводу событий, услышать мнение другого, вылить в словах становившееся невыносимым взволнованное и трепетное ожидание. Но вот включили приемник, и лица всех огорченно вытянулись. Послышались треск, хрипение, прерывистый писк и бормотанье, бормотанье без конца, перемежаемое изредка непонятными восклицаниями, потом раздалось ровное басовитое гудение. Неужели так ничего и не будет слышно? Все видели, как рука шофера Николая, настраивавшего приемник, дрожала на регуляторе. Ничего не было слышно, кроме гудения. На глазах у Луши навернулись слезы. Женя, Александра и Лена стояли молча, едва переводя дыхание, упершись взглядом в коробку приемника. Гудение внезапно оборвалось, и наступила полная тишина. Одной грудью, тихо ахнула толпа.

— Испортился! — звенящей болью прозвучал голос Фроси Чичёриной.

— Тише! Не испортился. Тише! — нетерпеливо крикнул Николай.

И вдруг совершенно отчетливо, громко, раздался уверенный, спокойный голос:

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы…».

— Колхозницы… — повторила шепотом Луша.

«…От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с 24-ой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции».

Тишина на улице была такой нерушимой, что слышно было как где-то сорвалась, слабо звякнув, сосулька и мягко упала в снег.

Внезапно звонкий, детский голос деловито спросил:

— Бабонька, это Сталин говорит?

— Тише ты! — шепнула мальцу старуха.

Многие уже не раз слушали Иосифа Виссарионовича и сразу узнали его голос. Это был он. Он в Москве, он опять говорит с народом, и теперь, как и всегда, будет так, как он сказал. В глазах людей, ловивших каждый звук дорогого голоса, светились радость, надежда и благодарность.

Когда голос Сталина умолк, все оживленно задвигались, заговорили, припоминали отдельные слова, выражения. Басил Васька Додонов:

— «Не так страшен черт, как его малюют»… Видишь, что сказал товарищ Сталин!

Александра быстро пробралась к крыльцу и взошла на площадку.

— Товарищи колхозники! — громко крикнула она, подняв руку. — Можно мне сказать несколько слов?

— Можно! Можно! — закричали, заулыбались, затеснились поближе.

— У меня есть одно предложение… — начала Александра.

Фрося Чичёрина, вся в счастливом волнении, в каком-то подмывающем порыве, не заметив, что Александра обратилась к людям, перебила ее:

— Вот я хотела сказать…

— Что вы хотели сказать, Фрося? — тотчас же подхватила Александра.

— У меня будет такое предложение, — сказала Фрося на ходу, пробираясь к крыльцу. Она поднялась на ступеньку и продолжала: — Закончить молотить и возить хлеб прежде срока, ну хоть на пять дней, а все же раньше… Товарищ Сталин надеется на нас, а мы все тянем и тянем… Вот, честное слово, неудобно! Только может кто-нибудь думает, что не сможем? Сможем!

Фрося быстренько сошла с крыльца и юркнула в толпу. Матрена с некоторым замешательством посмотрела ей вслед. До чего быстрая эта Фрося… То же самое наполняло душу Матрены, так же, как и Фрося, она почувствовала, что сейчас нужно сделать что-то особенное, ответить на призыв товарища Сталина, обращенный к народу, к ним… Надо было ей как бригадиру выступить так, как Фрося, а она только про себя подумала. Матрена, никогда еще не выступавшая на собраниях, решительно сжала губы и стала пробираться к крыльцу, но уже говорила Александра.

— Товарищи! Я очень рада, что Фрося Чичёрина сказала то, что собиралась сказать я. Да и не только она. Я вижу, что и Матрена Ильинична Андрохина хочет предложить то же самое…

Матрена удивленно подняла глаза на Александру: «Как она угадала?»

— …И товарищ Мошков, и Пелагея Грачева, и Луша. Все мы подумали сейчас о том, чтобы на призыв нашего дорогого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина еще с большей энергией, с большей силой взяться за работу и то, что мы делаем в пять дней — сделать в три, в два дня, как можно скорее! Скорее и лучше! Наш хлеб нужен фронту, защитникам нашей Родины. Женщины! Нам сейчас приходится работать много, очень много, но мы будем работать еще больше, чтобы наша страна стала еще сильнее. В силе нашей страны — наша сила. В победе нашей страны — наше счастье. Поддержим, товарищи, предложение Чичёриной! Обмолотим и вывезем хлеб на неделю раньше!

— Надо сделать! Можно! Поддержим! Надо постараться! — послышались возгласы.

Мошков коротко объявил о порядке работы на двое суток. Молотьба должна итти день и ночь. Для просушки зерна топить еще две печи: в конторе колхоза и в избе-читальне. После этого быстро разошлись на работу.

Матрена, так и не успевшая выступить из-за того, что все так быстро закончилось, подошла к Мошкову с предложением, которое у нее родилось во время выступления Александры.

— Иван Спиридонович! Я думаю, мы могли бы тонн пятьдесят вывезти сверх плана?

— Думал я об этом. Тонн пятьдесят либо шестьдесят сможем вывезти.

Улица опустела. Начался рабочий день. День 7-го ноября 1941 года.

Феня ревностно соблюдала все революционные праздники и, как бы ни была занята, все же находила время создать в доме ту праздничную, приподнятую обстановку, когда все в комнатах кажется принаряженным и немного чопорным от строгого, небудничного порядка.

Восьмого ноября, во второй день праздника, Феня успела ранним утром до ухода на работу напечь пирожков, налепить пельменей и зарезать гуся.

Вернувшись с работы, Феня выкупала к приодела детей, вымылась сама и только тут подумала, что нужны гости. Хотя бы один гость, иначе что за праздник. К ее досаде, Максим неожиданно уехал в Гумбейку и неизвестно, вернется ли он вечером. Подумав, Феня отправилась к соседке. Они дружили с Матреной и частенько бывали друг у друга.

Войдя, она остановилась у порога, смахнула веничком снег с валенок и оглядела компанию, сидящую у пустого стола. Матрена сидела на кончике скамьи в ватной куртке, без платка, будто только пришла или собиралась подняться и итти. Александра и Женя с книжками, Лена со спицами — училась вязать шаль.

Феня тут же решила, что нужно позвать всех. «Скучно им, приезжим-то… ни родных, ни близких… как ни говори, на чужой стороне».

Она даже упрекнула себя, как это она, идя к Матрене, забыла, что у той живут эвакуированные. «Не маловато ли будет пельменей и пирожков?» — подумала она.

— Что так скучно празднуете? — улыбнулась она, входя в горницу.

— Да это я, вишь, виновата, — сказала Матрена. — Замоталась, не успела чего ни то состряпать… А нехорошо — ведь праздник.

— Ну, народ! — всплеснула Феня руками. — Кто же так празднует?

— Присаживайтесь с нами, Феня, — пригласила Александра.

— Нет уж, айдате ко мне! У меня что-нибудь повеселее найдется, — подмигнула Феня Матрене.

Матрена покачала головой и поднялась.

— Итти мне нужно.

— Опять в поле? — спросила Феня.

— Молотим сегодня ночью. Пообещались сделать раньше — надо выполнять. Первая-то бригада завтра молотьбу кончает.

— А! Кончает? — ревниво спросила Феня, которая работала в бригаде Матрены. — Здорово взялись.

— Молодежи там больше, — позавидовала Матрена. — Мне бы хоть пяток комсомольцев в бригаду… Луша и Ксенка затеяли там наперегонки работать… Луша у Анны всех сорганизовала, а Ксенка у Феклы.

— Они разве врозь?

— Вро-озь… Я и то подивилась: подружки такие, что водой не разольешь, а тут разделились… Уговор, видно, такой у них.

Матрена надела шаль, разыскала кнут и направилась к двери.

— Ах, батюшки! Ну, как же это? Постой, Матрена… — вскричала Феня. — Как же… Я и пирожков напекла… Да тебе чего в бригаду? Ефросинья вполне за всем углядит.

— Нельзя, — решительно сказала Матрена.

Феня засуетилась. Вот тебе и праздник, никак гостей не соберешь.

— Александра Антоновна! — метнулась она к столу. — Ну пусть она… а вы все сейчас же собирайтесь, — и ко мне, без единого слова. Ни-ни!

Александра улыбнулась, а потом серьезно спросила:

— А с чем пирожки?

— Пирожки? С мясом.

— А-а! — разочарованно протянула Александра, подшучивая над Феней.

— А вы, что, не любите? — обеспокоенно спросила Феня, не замечая лукавого взгляда Александры. Лена расхохоталась. Засмеялась и Феня.

Матрена вышла уже в сени, когда Феня вскочила и за причала:

— Матрена! Матрена, постой! Да ты надолго ли? Ты вот что: объезди, посмотри и приходи.

Матрена вернулась, посмотрела с усмешкой на оживленное лицо Фени и пообещала:

— Ну, уговорила. Если все ладно, вернусь через час.

Феня встретила гостей принаряженная. Она была в черном шелковом платье с кружевным воротничком, в новых туфлях. Легкий слой пудры покрывал ее порозовевшее лицо, от волос исходил слабый аромат духов. В большой, хорошо освещенной комнате было чисто, уютно и тепло. На столе отфыркивался только что вскипевший самовар. В комнате топилась большая круглая печь, и из растворенной дверцы шел соблазнительный запах жареного гуся.

— О! Да ты какая нарядная. А мы, видишь… Хозяин-то дома? — сказала Матрена, покрывая плечи большим пуховым платком.

— Нету. В Гумбейку уехал.

Лена почувствовала, что настороженная взволнованность, с которой она сюда шла, покинула ее. Она почему-то была уверена, что Феню послал брат и теперь вздохнула с легким разочарованием. Все стало как-то менее интересно. Остальным понравилось, что хозяина нет дома, они посмеялись с видом заговорщиц. Так-то посвободнее будет.

Дети еще не спали, и Александра тотчас же расположилась среди них. Оказалось, что с Танюшкой они уже знакомы, поэтому между ними сразу завязался интересный разговор. Танюшка уселась тете на колени, Вася доверчиво облокотился оспинку ее стула и рассказал, сколько вчера сбили фашистских самолетов. Лена и Женя наблюдали, улыбаясь и слегка завидуя той доверчивости, с которой к Александре льнули дети.

— Танюшка! — сказала она. — Знакомься. Вот это — тетя Женя, а это — тетя Лена…

— Она совсем не как тетя, — ткнула пальцем Танюшка на Лену.

— Почему? — удивленно спросили все трое.

— Так, — упрямо сказала Танюшка, исподлобья, по-отцовски, глядя на Лену. Потом отвернулась и, глядя в сторону, сказала: — Она молодая, — и захохотала, боднув головой Александру. — А ты старая.

— Вот тебе и раз! — недоуменно протянула Александра, неприятно пораженная. Лена покраснела и порывисто потрепала ручку девочки.

— Ах, тетю Лену медом не корми, только назови молодой! — с легкой насмешкой сказала Александра. Феня наблюдала, как Александра возилась с детьми и в голове у нее созревала одна мысль.

«Что ж, — подумал она, — а почему бы и нет? Правда, Максим годков на семь, восемь старше, но для мужчины это ничего… Зато какая серьезная, образованная и к детям ласковая…»

Она забрала детей от Александры и отправила их спать. Потом пригласила гостей к столу, завела патефон и, посмеиваясь, поставила запотевшую голубую пол-литровку. Все возмущенно замахали руками. Водка? Ну ее! Все же выпили по стопочке и поздравили друг друга с праздником. Закусили солеными груздями и почувствовали, как по всему телу пробирается веселящая теплота. Женя занесла руку с вилкой и ткнула в скатерть, перемахнув через тарелку. Все засмеялись.

— Вы знаете, я уже пьяная, — засмеявшись громче обычного, сказала Женя.

Феня возмутилась: — От эдакой стопочки?

Александра с аппетитом ела грузди, расспрашивала Матрену, как их солят.

— Ужасно люблю грибы! — сказала она, подбавляя к себе в тарелку. Феня приветливо улыбалась, ей нравилось, что гости хвалили ее угощение.

Матрена раскраснелась, спустила с плеч шаль, и прядка всегда аккуратно подобранных волос полезла ей на лоб, нарушая строговатое выражение ее лица.

Феня поднялась со стула и подошла к печке за жаровней с гусем. Гусь поместился на большом блюде, окруженный горочками риса, утонувшими в золотистом жире. Матрена восхищенно покрутила головой. Эта Феня умеет-таки стряпать!

С гусем пришлось повозиться: Матрена помогала Фене разрезать, Александра держала блюдо, чтобы оно не двигалось. Конечно, выпили по второй стопочке, уже махнув рукой — гулять, так гулять.

Все стало легким и смешным. Все рассказывали что-то веселое и интересное, но почему-то плохо было слышно. Головы были наполнены приятным колеблющимся шумом. Феня, не добившись от Александры ответа на вопрос, обратилась к Матрене и та, не расслышав, охотно согласилась. Лена встала из-за стола и, тщательно ступая по колеблющемуся полу, подошла к патефону, чтобы переменить пластинку. Она нашла свою любимую песню. В комнате зазвенел печальный голос Оксаны Петрусенко, будто запели серебряные колокольчики:

Повеяло тихой грустью и все примолкли, вслушиваясь в звенящую слезами жалобу и думая каждая о своем.

— Хороша песня, — сказала, вздохнув и вытирая пот с раскрасневшегося лица, Матрена. — Это что ж, силком ее замуж отдали, что ли? — спросила она.

Потом Матрена жаловалась Александре на Вешнева.

— А ты напрасно… Ты бригадир и, значит, полная хозяйка в своей бригаде. Один, другой раз дай ему отпор, он и почувствует… — говорила Александра.

— Мошков тоже сказывал, бранился: «Что я ему, — говорит, — мальчишка какой?». Ну, прямо сказать, считает он себя полным хозяином, — говорила Матрена, наклоняясь к Александре.

— Черт знает что! — возмутилась Александра.

— Н-ну, неуемный. Мошков на днях здорово с ним сцепился. Я, кричит, председатель колхоза и не позволю, чтобы посторонние… Эх! Тот как взъярился! Скраснел весь, рукой по столу садит… «Кто тут, — кричит, — самая главная советская власть, я или ты? Таких, — кричит, — председателей, как ты, за… — ну выразился одним словом, — да на свалку! Сниму к чертовой матери!». Это он Мошкову.

Лена сняла со стены гитару, побренчала, настраивая, и, подобрав аккомпанемент, скороговоркой затянула шуточную украинскую… Ей хотелось сбросить все, что наслоилось в душе тяжелого, пережитого за последние месяцы, и отдаться простому, бездумному веселью. Легкий хмель кружил ей голову. Прищурившись, она обвела всея взглядом и беспричинно рассмеялась. Все казалось ей смешным: Женя, которая все время встряхивала головой, будто отгоняла осу, Александра с какими-то необычными, лукавыми глазами, Матрена, вся обмякшая, размахивающая руками не в такт разговору…

— Саша! Да полно вам о делах, — крикнула она.

— И в самом деле! — подхватила Феня. Она метнулась к патефону, быстро нашла пластинку и поставила русскую плясовую.

— А ну-ка, Лена! — подмигнула она и, скрестив на груди руки, затопталась на месте. Лена отбросила гитару, развела руками и пошла навстречу Фене, смешно притоптывая валенками. Феня дробненько прошлась по кругу, не разнимая рук, вертляво уклоняясь на все стороны и, вдруг, слегка взвизгнув, тонким голосом затянула частушку на одной ноте:

Лена подбоченилась одной рукой, лукаво опустила ресницы и в тон завела:

Матрена сузившимися глазами посмотрела на плясуний, повела плечами и вдруг сбросила шаль, сложила на груди руки и степенно поплыла по комнате, удерживая на губах едва заметную усмешку. Потом подмигнула Александре и зачастила скороговоркой:

— Ай да Ильинична! — вскричала Александра и сделала шаг к танцующим, чувствуя, как ее ноги тоже начинают выделывать какие-то движения.

— Ай да ловко! — весело сказал в это время мужской голос.

Все обернулись и увидели в дверях Максима Захаровича. Он стоял в заснеженной шубе, сдвинув на затылок шапку, и, смеясь, вытирал платком лицо. Женщины смущенно остановились, чинно уселись по стульям, поправили юбки и платки, пригладили волосы, а Феня пошла навстречу брату.

Лена покраснела, как девчонка, поспешно выхватила аз сумочки платок и стала усиленно сморкаться, негодуя на себя и украдкой поглядывая на сидевшую напротив Александру. Ничего не заметила?

— Вот как? Хозяин за ворота, а подружки в дом? Та-а-ак! — громко сказал Максим Захарович, стаскивая с себя шубу. «И она здесь»… — подумал он с взволнованной радостью.

Он поспешно умылся и переоделся, причесал смоченные водою волосы и вошел в комнату. Лена мельком окинула его взглядом и даже в это короткое мгновение заметила, что его глаза с радостным удивлением были устремлены на нее.

«Это он так…», — подумала она. — «Видно рад, что мы пришли…» И она опять украдкой посмотрела в его сторону. Какое-то неведомое чувство, теплое и радостное, захлестнуло Лену. Будто предчувствие счастья, большого и полного, охватило ее и заставило сильно забиться сердце. Она даже на мгновение зажмурила глаза и побледнела. Открыв глаза, она тотчас же встретилась с его внимательным и обеспокоенным взглядом. Он стоял перед ней и протягивал ей обе руки.

— Может, здесь душно?

— Нет, нет! — поспешно заверила Лена.

— Тогда прошу к столу… Феня! Что же ты? Или я помешал? А?

— Нет, нет! — запротестовали женщины.

— Нет, мы вот сейчас выпьем… — сказала Феня, суетясь, возле стола. — Женя, Лена, Матрена! Прошу к столу. Максим! Вот садись, здесь место есть возле Александры Антоновны…

— Ага. Возле Александры Антоновны? Очень хорошо! Так сказать, под партийным руководством… — Он, сияя, глянул в глаза Лены, усаживаясь напротив нее.

— Ишь ты! И когда только успела настряпать? — сказал Максим Захарович, с удовольствием оглядывая стол. — Ох, и любит у меня сестрица праздновать. Ночь не будет спать, а уж пирожков там разных, шанежек напечет. Она и календарь у себя в кухне повесила, чтобы ни одного праздника не пропустить.

— Он все шутит надо мной… Медведь. — Феня ласково толкнула брата в плечо и обвела всех глазами, будто спрашивая: «А? Каков?». С удовольствием она заметила, что Максим завел какой-то разговор с Александрой.

Александра сказала, что она думает послезавтра собрать партсобрание. Послезавтра? Нет, он не сможет, надо ехать в район… Может быть завтра? Завтра у нее назначено занятие с агитаторами, но можно будет отложить. Кстати…

— Лена! Ты сможешь поехать в район с Максимом Захаровичем, — сказала Александра.

— В район? — спросила Лена, слегка растерявшись.

— Вам нужно ехать в район? — спросил он, глядя на нее с нескрываемой радостью.

— Да, вызывают.

— Вот и прекрасно! Лучшего извозчика вам не найти. Мои серые в три часа домчат. А, Феня? Ведь правда?

— Правда… — натянуто улыбнулась Феня.

Она заметила необычайное оживление брата и взгляды, которые он все время бросал на Лену. В душе у нее родились беспокойство и протест. Нет, нет! Это не то, что ему нужно! Лена ей нравилась, но вообразить ее рядом с Максимом она не могла. Она казалась ей слишком беззаботной, вряд ли способной на длительное, прочное чувство. Самое большее, она пококетничает с Максимом, даст за собой поухаживать, поводит его за нос, а кончится война и — упорхнула птичка. Максим прост, он привязывается всем сердцем… Нет, как эти мужчины все падки до смазливеньких! Ну, какая она мать его детям?

Феня перевела взгляд на Александру и вздохнула с легкой досадой. Сидит, как аршин проглотила! Пошутила бы, разговор какой завела интересный, подсела бы поближе… Э! Так, девка, никогда замуж не выйдешь!

— Если вас не затруднит… — говорит Лена.

— Какое затруднение? — радостно говорит Максим Захарович. — Со мной всегда ездят по делам из Михайловского. Правда, Феня?

— Конечно, — сухо отвечает Феня. — Но ведь с тобою хотел ехать ветфельдшер?

— Ветфельдшер. Не к спеху ему, поедет в другой раз.

— Кушайте, кушайте… — принужденно улыбаясь, говорит Феня.

Но гости уже поднимаются из-за стола и, окружив патефон, роются в пластинках, каждая выбирая себе по вкусу. Лена о чем-то оживленно беседует с Матреной. Максим Захарович спорит с Женей о том, что русские песни задушевнее украинских. Лена краем уха слышит их спор и вступается за украинские песни. Максим Захарович быстро сдает позиции. Феня подсаживается к Александре и неожиданно заводит разговор о любви.

— В любви нужна смелость… — вздыхая и искоса поглядывая на Александру, говорит она. — С мужчинами, с ними так: присмотрись, что больше ему по нраву, да и сделай видимость, что тебе это вдесятеро милее, чем ему…

Александра молча и недоуменно смотрит на нее, не зная, что ответить.

— Вот хотя бы Максим… Любит он, чтобы его делом заинтересовались да выслушали его, оно это ему и ни к чему, а так для участия… Еще любит, когда женщина добрая да спокойная…

— Конечно, это неплохо… — бормочет Александра.

Гости собираются уходить, благодаря хозяев и шумно переговариваясь, разбирают свои пальто. Максим Захарович любезно помогает всем одеться, особенно любезен он с Матреной. Та отмахивается от него.

— Эка работа — надеть пальто!

— Не в этом дело, Матрена Ильинична, закон вежливости, — смеясь, разводит руками Максим Захарович. Он набрасывает на себя кожушок, нахлобучивает с размаху шапку.

— Нужно проводить женщин… поздно, ночь…

— Не беспокойтесь. Ничего с нами не случится, — смеется Женя.

— Далека дорога! Через забор и дома, — говорит Матрена, подозрительно вглядываясь в оживленно-взволнованное лицо Рожнова.

— Э! С вами женщинами всегда что-нибудь случается. Отвечай потом.

Феня притворяет за гостями дверь.

На крыльцо намело снегу, скользко… Максим Захарович все так же услужливо помогает всем сойти, а Лену последнюю хватает одной рукой, приподнимает над ступеньками и, перенеся, ставит перед собой. Они отстали, остальные уже у ворот.

— Вот мы как! — говорит он ей, как маленькой, отряхнув с нее снег, осыпавшийся с перил, и стоит удивленный и радостный от охватившего его внезапно чувства горячей нежности.

— Пойдемте же… — говорит тихо Лена, притрагиваясь слегка к его рукаву. — Пойдемте…

— Послезавтра я заеду за вами в восемь часов утра. Хорошо?

Он смотрит на нее восхищенно и выжидающе, и от его взгляда Лену опять охватывает волнующая радость и трепет счастья.

— Хорошо… — тихо отвечает она и, повернувшись, быстро идет, почти бежит, не разбирая дороги и оступаясь в сугробы.

Было около часу ночи, когда они вернулись к себе. Матрена чувствовала, что она очень устала. Клонило сильно ко сну. Вставала она всегда в пятом часу утра и целый день проводила на работе. Присев на лавку, она сладко потянулась. Посидела минут десять с закрытыми глазами, решительно встала и, скинув ватник, оделась потеплее. Из горницы вышла Александра.

— На ток, что ли?

— Надо съездить. Все думается, что там не все ладно. Не могу. Пока на глазах — все будто в порядке, а отвернешься и начнешь думать…

— Я с тобой, Ильинична, — поспешно сказала Александра. — Подожди.

— Ложилась бы, — посоветовала Матрена.

— Нет. Хочу посмотреть, как там комсомольские звенья.

— Ну, поехали. Одевайся только потеплее.

Матрена вышла во двор. Необычайный покой стоял над спящей деревней. Полная луна сияла посреди неба, разливая ровный, голубоватый свет на белые улицы, на причудливо заметенные снегом крыши, заборы… Матрена оглядела двор, невольно залюбовавшись его зимним убором. Даже над старой метлой, стоявшей вверх прутьями, потрудилась зима, сотворив из нее настоящее чудо, украсив каждый прут хрупкой белой бахромой.

— Красота-то, а? — сказала Матрена вышедшей Александре.

Та тоже постояла, любуясь.

Матрена вывела из сарая небольшую, лохматую лошаденку и быстро впрягла ее в розвальни. Несмотря на свою неказистость, лошаденка бодро побежала по наезженной дороге. Снежная пыль из-под копыт летела женщинам в лицо. Спать уже не хотелось. Выпитое вино еще немного будоражило головы, хотелось выкинуть какую-нибудь дурашливую шутку, чтобы нарушить торжественное безмолвие беспредельно раскинувшейся белой степи. Матрена, крепко упершись ногами, встала в передке саней и лихо присвистнула на лошаденку.

— Держись! Прокачу-у! — обернулась она к Александре. Та не успела подобраться повыше, как лошаденка дернула и понеслась вскачь. Александра легко, как с горки, скатилась с розвальней в рыхлый снег и, хохоча, опрокинулась на спину.

— Матрена! Че-ерт! — задыхаясь, крикнула она. Матрена остановила лошадь. Шаль сбилась у нее на затылок, в лунном свете молодо и задорно блестели ее глаза.

— Эдак у нас ездят… По-уральски!

— Да ты веселая! — оживленно сказала Александра, отряхивая снег.

— У нас народ весь, ух, какой веселый! Ты бы до войны приехала, посмотрела, как у нас тут было. Жили-то мы хорошо. Хлеба, всего вдоволь, лошади в колхозе племенные были… В гости тебе надо — пожалуйста, запрягай пару и — кати. Ух, и лошади — ветер! Не то, что эта кошчонка, — пренебрежительно махнула кнутом Матрена на лошадку.

Впереди на дороге показался обоз, двое саней с бестарками, груженными пшеницей. Поровнявшись, Матрена окликнула возниц, двух закутанных женщин:

— Ну, как там?

— А ничего.

— До свету кончите?

— Вторую кончи-им… — донесся голос женщин с последних саней, уже миновавших их.

— Эх, дала я маху! — сказала Матрена. — Нужно было в ночь отрядить человек пять на третий ток, расчистить от снега, завтра бы с утра там и начали… Эх, сказано, дурья бабья голова. Но-о, вражина! — с досадой дернула она вожжами.

— Не думала я, что они тут все закончат… — обернулась она к Александре, как бы оправдываясь, — видно, без всякой остановки комбайн работает…

— Кто молотит? — спросила Александра.

— Гришка.

— Черноглазый этот?

— Он… Ну, не думала я, что он две скирды уберет… Ф-ф-у ты, какая оказия! — волновалась Матрена. — Я бы с вечера на тот ток нарядила…

— Да ты чего волнуешься? Вернемся, поднимем Женю, Лену, я пойду, еще кого-нибудь прихватим — расчистим до утра, — сказала Александра.

На току шла напряженная работа. Григорий, уже вторые сутки не спавший, весь черный, только белки глаз блестят на усталом лице — похаживал возле комбайна, изредка принимаясь подавать снопы в барабан, когда уставшие женщины замедляли темп.

Изрядный мороз, который порядочно нащипал в степи Александре щеки, тут на току, казалось, отступал за его границы, словно растворенный накаленной атмосферой труда.

Подавальщицы время от времени устало проводили рукой по лбу, отирая выступавший пот. Луна прекрасно помогала работающим; было так светло, что Александра без труда разглядела Пелагею, звеньевую, на самой верхушке начатой скирды. Матрена поговорила со звеньевыми, проверила, как взвешивают зерно и договорилась с Григорием о том, чтобы ранним утром перевести комбайн на третий ток бригады.

— Это завтра Фаддей, что ль, заступит? — спросила она его.

— Фаддей, — буркнул Григорий.

— Устал ты, поди… — с участием сказала Матрена.

Григорий ничего не ответил. Лишнего говорить не любил.

На обратной дороге они заехали на ток первой бригады.

— Им, видишь, полегче вышло, — говорила Матрена о первой бригаде. — У них больше половины комбайном убрали… а у нас, чуть не все довелось убирать жатками да лобогрейками, еще и бабы серпами жали… А хлеба уродило немало…

Они удивились, встретив на току Максима Захаровича. Возле тока стояли его легонькие санки на железном ходу и нетерпеливо пофыркивал красивый конь серой масти.

Сам Максим Захарович возился возле мотора, а вокруг него нетерпеливо топтались Фекла, Ксенка и молоденький тракторист с девичьим лицом.

Ксенка в короткой шубейке, в стареньком шерстяном платке стояла, засунув руки в рукава, и, обидчиво выпятив свои пухлые губы, препиралась с трактористом.

— Как дела, Ксена? — спросила Александра.

— Стоим… Третий раз уже эдак-то… Вон он, — кивнула она на тракториста. — Все я да у меня… Хвальбишко! А сам, небось, мало чего мекает в этой машине.

— Ну, ты! Раскаркалась тут! — не на шутку обидевшись, гаркнул парень.

— Ты, Мишутка, не забижайся, — примирительно сказала Фекла — пожилая, флегматичная женщина, — может, в самом деле не доучил до этого, значит, места, а оно тут как раз и сковырнулось… Ничего, доучишь!

Рожнов, орудуя ключом, сказал не оборачиваясь:

— Правильно, тетка Фекла! До… этого… места ты, Михайла, не доучил… А пора бы уже знать. Свети сюда.

Он снял провода, вынул перочинный нож и зачистил контакты.

— Видишь, в чем дело?

— Еще бы! Они, значит, окислились, получилась изоляция и… — парень застрочил по курсу.

— Окислились? — Рожнов со сдерживаемой улыбкой посмотрел на тракториста. — А кто хвалился: «Я все проверяю».

— Так я думал что-нибудь с карбюратором, а оно…

— Думал? Тут, брат, некогда думать… Затянули молотьбу вон до каких пор, — уже сердито сказал Максим Захарович. Он опять нагнулся над мотором, прикрутил туго контакты и проверил зажигание.

Через пять минут молотьба уже шла полным ходом.

Максим Захарович подобрал клочок пакли, вытер руки и тут только заметил Матрену и Александру.

— Александра Антоновна! А мы кончим. Хоть сколько будем работать, а кончим! — крикнула Ксенка, схватив милы и торопясь к скирде.

— Что, не спится? — посмеиваясь, спросил Рожнов Матрену.

— Вы-то тоже по степи гуляете…

— А как же! Чтобы потом говорили — МТС подвела? — засмеялся Рожнов.

Подошел Федор, бригадир первой бригады. Широко распахивая руки, помахал ими, хлопая себя по дубленому полушубку: грелся. Потом снял варежки, достал курево и задубевшими пальцами свернул цыгарку.

— Что, соседка, пришла проверить, не опередили ли? А, опередили! Сегодня кончаем. Вся остановка — за вами.

Он лукаво подмигнул Матрене. В свете луны лицо ее казалось сильно похудевшим, с глубокими, синими тенями. Она стояла спокойно, засунув руки в рукава пальто, ничем не выдавая того, что изрядно промерзла. Федор Квачин, как и многие, относившийся вначале недоверчиво к Матрене, постепенно проникся к ней сочувственным уважением. Между ними установилась настоящая деловая дружба. Встречаясь, они коротко делились своими неудачами (оба были новички) и давали друг другу советы. Впрочем, изредка, Федор не отказывал себе в удовольствии проявить свое мужское превосходство. Видя, как Матрена запрягает лошадь, он досадливо крякал.

— Э-эх, бабская работа! Ну, чего ты тут напутала? — Он пренебрежительно раздергивал слабо стянутый хомут, совал ладонь под подпругу, переделывал по-своему. Матрена не оправдывалась, только примирительно замечала:

— У тебя ведь силища-то… Я тяну, а он все расходится.

Вынув из рукавов руки, Матрена поправила платок и взглянула на Федора с едва заметной усмешкой.

— Будет еще у нас время сосчитаться. Мы еще с тобой и четверть дела не сделали. Готовое, вон, до каких пор убираем. А вот посеем, вырастим, тогда поглядим, что мы за герои.

Они еще постояли немного и пошли к саням.

Максим Захарович легко тронул вожжами своего серого, и тот сразу взял крупной рысью. Матрена и Александра поехали следом. Все так же спокойно голубела степь, раскинувшись по обе стороны дороги, только луна переместилась к краю неба. Близился рассвет.

Вернувшись домой, Александра разбудила Лену и Женю. Они постучали к Фене, та не заставила себя ждать, быстро собралась. Потом вызвала жену агронома и уборщицу избы-читальни. Вшестером они отправились с лопатами расчищать от снега третий ток. Часа за три они управились. Пока шли на ток, пока работали — не замечали мороза, который крепко прихватывал к утру, теперь же, возвращаясь, они остывали, спадало возбуждение от только что ударно законченной работы, сказывался короткий, прерванный сон и то, что вышли без обычного горячего завтрака. Холод сковывал все тело, невозможно было никак согреться. Женщины убыстряли шаг, топали ногами, толкали друг друга и пробовали смеяться стянутыми посиневшими губами. Казалось, что никогда не кончится эта мертвая, стылая степь и эта белая дорога, едва прочерченная полозьями.

— Посмотри на мой нос, — испуганно крикнула Лена и яростно затеребила нос варежкой.

Женя посмотрела.

— Ой, у тебя кончик белый.

— Возьми снегу, — сказала Александра. — У тебя тоже на щеке пятно, — обратилась она к Жене.

— Где? — испуганно спросила та.

Обе принялись растирать лицо снегом. Лена почувствовала острую боль в кончике носа, так что на глазах у нее даже выступили слезы.

— Это что? Значит уже отмерз? — плачущим голосом спросила она.

— А больно?

— Очень.

— Значит не отмерз, — спокойно сказала Александра, сдерживая дрожь.

Дома, обжигаясь, пили горячее молоко. Женя разбудила Владика и собрала его в детский сад.

Она находилась в приподнятом настроении. Ей нравилось, что пришлось встать в четыре часа утра и итти морозной степью при луне. Нравилось, что она участвовала в срочной, ударной работе, мерзла на обратной дороге, отогрелась и опять себя чувствует бодрой и способной продолжать рабочий день. Ей казалось, что впервые она отдает все, что может дать. Ее всегда мучил этот остаток неизрасходованных сил. Работать не переводя дыхания, работать так, чтобы для себя остался минимум — на сон, пищу, на страничку книги… Только так она могла бы почувствовать, что делает что-то необычное, такое, что дало бы право смотреть людям прямо в глаза.

Может быть, нужно пойти еще сегодня в ночь на молотьбу? Собственно, какая это работа в амбаре, защищенном от мороза и ветра, возле веялки? Наверное, их, жалея как эвакуированных, послали на более легкую работу.

Николенька пишет, чтобы она себя берегла. Смешно, зачем об этом писать? Хотя, так все пишут… Она тоже всегда пишет, чтобы он берег себя — это еще несуразнее. Беречь себя? Что же, разве она хочет, чтобы он прятался, когда другие не щадят своей жизни? Нет, ее «береги себя» звучит иначе — оно звучит так: «Иди, отдавай всего себя, побеждай и сбереги себя!»

В детсаде Марья Сычева, многодетная, с больным сердцем женщина, сказала Жене:

— Так что завтра, если не привезут дров, то раздам детишек по домам.

— Что, Мошков не дает лошади? — спросила Женя.

— Лошадь он дает, а кто поедет? Развел эдак руками — «Хоть ты в меня стреляй, Марья, а послать некого»… Остатние дни ведь, молотьбу заканчивают. Оно и правда, торопятся, охота хлеб начистую вывезти… Что же, он тоже руководитель, перед государством отвечает. А с другого боку поглядеть? Раздать детишек, так не одной бабе руки свяжут… Этих-то ничего, — кивнула она на Владика. — Такие и сами в избе посидят, а вот этих в зыбке не оставишь… — показала она на соседнюю комнату, где находилось несколько грудных детей. — «Накажи, — говорит, — матерям, чтобы снесли пока по полешку». А где они возьмут, матери-то? Сами сидят холодом. Лошади все в работе. Ну, война! Ну, Гитлер окаянный, навязался на нашу голову! Это чтобы у нас когда разговор о дровах был? Тьфу! Я бы сама с дорогой душой, так силы во мне никакой нет… Сердце так и заходится. Разве бабушку Орину послать? — пошутила она, кивнув головой на стряпку детсадика.

— Я поговорю вечером с Мошковым, — сказала Женя.

— Поговори, поговори. Ты ему обскажи, что, мол, уйдут твои работницы, ежели мы им грудняшек подкинем.

Жене не впервые уже приходилось быть ходатаем по делам детского сада. В первые дни, приведя Владика, она увидела, что детям нечем играть. Марья присматривала за детьми по-домашнему: следила, чтобы были сыты, не пачкались, не рвали одежду, драчунов награждала шлепками. Тут же находились и ее трое младших. Часто она заставляла присматривать за детьми двух старших дочек, четырнадцатилетнюю Машу и двенадцатилетнюю Верочку, считая вполне естественным, что за работу матери должна отвечать вся семья. Матери тоже считали, что это в порядке вещей и прикрикивали на Машу и Верочку, когда те отвлекались от своих обязанностей. Работы у Марьи было много. Она пеленала и кормила из бутылки грудных, полоскала пеленки, стригла и причесывала старших, мирила, разнимала, помогала бабушке Орине варить обед и мыть посуду. Временами ее сваливал сердечный припадок и она отлеживалась тут же на печке, продолжая слабым голосом отдавать распоряжения своим помощницам. Иногда, выбрав свободную минутку, она рассказывала детям сказку, всегда одну и ту же, про змея о семи головах и прекрасную царевну, забывая каждый раз детали и сочиняя новые. Но дети помнили каждое слово.

— Ты же говорила, тетя Марья, что ведьма в ступе прилетела, а теперь будто на помеле?

— А, ну да. Так это она сначала в ступе, а потом на помеле…

— А ступу она куда дела?

— Ну… куда?.. Скрозь землю она провалилась.

Марья считала, что ее питомцам нужны, прежде всего, еда и тепло. О духовной пище она заботилась мало. Когда кто-нибудь ныл: «Ску-учно, теть Марья!», — она отвечала: «Ну, что за скука?» — и совала в руки лепешку или пирог.

Женя сама пошла к плотнику и попросила ею нарезать кубиков и чурачков, потом выпросила у Мошкова немного денег и купила цветных карандашей, бумаги и книжек с картинками, попросила Максима Захаровича купить в Челябинске несколько пар лыж, сунув свои деньги. Максим Захарович привез лыжи и большой комплект елочных игрушек.

Вечером Женя зашла к председателю колхоза.

— Иван Спиридонович, как будет с детсадиком? Топить у них нечем.

— Опять с детсадиком. Я ведь дал лошадь, чего они там? Ну, пусть едут, привезут… И пусть едут завтра-послезавтра. Через три дня не то что лошади, теленка не дам всех запрягу в обоз. Последнюю хлебосдачу везем.

— Я понимаю… — мягко сказала Женя, наклонив голову. — Но, Иван Спиридонович, кто же у них поедет? Сами знаете, Марья больна, о бабушке и говорить нечего…

— Вот! Теперь они больными оказались. То дай лошадь, а то еще сядь да привези. Да мне оторвать лошадь на целый день, да это… сами знаете… Больные! Все больные…

Мошков сердито встал из-за стола, ему было досадно, что нарушают график работы, что детсаду понадобились дрова как раз тогда, когда невозможно оторвать ни одного человека, и что все же придется послать, так как детей не оставишь в холоде.

— У Марьи сердечные припадки… — сказала Женя.

— Да кто ее посылает, Марью-то? — с сердцем крикнул Мошков и, не глядя на Женю, вышел из комнаты. Женя приподнялась, чтобы поспешить вслед за ним, но опять села, почувствовав, что Мошков не ушел совсем, а только вышел, чтобы сорвать на ком-нибудь свое раздражение. Действительно, он скоро вернулся и, искоса взглянув на Женю, начал копаться в ящике стола. На самом деле он напряженно думал, кого можно послать в лес за дровами.

Женя посмотрела на его гладко зачесанную голову и предложила:

— Знаете что, Иван Спиридонович? Давайте я съезжу… Возьму какого-нибудь парнишку, Ванюшку Сычева, что ли… А на веялке, вы не думайте, Александра и Лена справятся. Ну, поработают лишнее…

Мошков задвинул ящик и неуверенно посмотрел на Женю.

— Да вы-то ездили когда в лес по дрова да еще зимой? Это знаете… того… работенка! Напилить, стаскать, а?

— Не ездила, конечно. Но раз надо!

До лесу было километров десять. Возница, двенадцатилетний Ванюшка, старый знакомый, который привез их в Михайловское, важно присвистывал на лошадь и неодобрительно отзывался о председателе колхоза. Он был недоволен, что Мошков дал им этого старого мерина, который от всех понуканий пренебрежительно отмахивался хвостом. Ванюшка широко замахивался кнутом, норовя хлестнуть мерина под брюхо, но удар выходил слабый.

— Н-но! Но, ты! — свирепым голосом вскрикивал Ванюшка. — Это мы с ним тут заночуем, с этой скотиной. Я думал, он Лыска даст, а он этого… На нем порожнем не доедешь. Он думает, как за дровами, так всякую лошадь можно дать… Сам бы на эдакой поездил.

— Да ты не бей ее. Все равно ведь не идет быстрее. А то, дай, я буду править, — сказала Женя.

— Не-ет… Вас она вовсе не послушает, — авторитетно отозвался Ванюшка.

Они проехали километров пять. День был ясный, солнечный. Белый покров степи искрился разноцветными крохотными огоньками. Мороз уступал ослепительным солнечным лучам и находил убежище только в синей тени глубоких оврагов и у склонов высоких холмов.

Женя сидела в розвальнях, расстегнув тулуп, прямо подставив лицо солнечным лучам, наслаждаясь ласковым теплом. Казалось, что так можно сидеть бесконечно, лениво откинувшись на охапку сена, без движения, вдыхая чудесный морозный воздух и отдаваясь чувству завораживающего покоя. Она закрывала глаза, потом открывала через некоторое время и ей казалось, что сани скользят на месте, так однообразна была белая степь.

— Это уже каменские пашни, — сказал Ванюшка, обернувшись к ней и махнув кнутом на белую, ничем не отличающуюся от других равнину.

— Как ты узнаешь? — спросила Женя.

— Ну-у… не первый раз ездим. Я еще, как был маленьким, с тятей в лес ездил.

Женя, сдерживая улыбку, со слегка грустным чувством, взглянула на важное милое лицо возницы. Белый пух густо покрывал розовые щеки Ванюшки, выцветшие брови топорщились двумя золотистыми кустиками, под носом дрожала капля, выжатая сердитым морозом.

«Вот они, какие взрослые стали!», — любовно подумала Женя и ей захотелось завязать ухарски распахнутую ушанку Вани и накричать, как на Владика, чтобы не ходил с открытой шеей.

— Завяжи шапку. Холодно — сказала она.

— Не-е. Только я, как был дома тятя, сам не ездил. И мамка не ездила. А у вас там лес далеко?

— Мы жили в городе, там нет леса.

— Там все электричество. А у нас электричество хотели проводить от речки, уже и городить начали, речку-то, — видали камней там наворочено? — так война перешибла.

Ваня смахнул под носом варежкой и дернул вожжи.

К опушке леса они подъехали, когда солнце уже было высоко.

Женя проворно выскочила из саней, вытащила топор, ножовку и, сбросив тулуп, осталась в ватной куртке. Ванюшка выпряг лошадь и подкинул ей сена. При взгляде на лес, Женя застыла в восхищении.

Дремотно стояли белые березы, слегка клоня верхушки под отяготившим тонкие ветви снежным убором. Корявые вязы прочерчивали черным росчерком ветвей пушистое белое кружево леса: редкие, невысокие сосенки протягивали зеленые снизу лапы с подушками снега. На кустарниках висела такая нежная, хрупкая бахрома, что было ясно — ступи шаг, и все это великолепие осыплется, лишив деревцо причудливой красоты. Женя немного растерянным, оценивающим взглядом остановилась на деревьях.

«Какие же из них рубить?» — С волнением она подумала, что ей не осилить толстых стволов. Да и можно ли рубить эти деревья?

Выручил Ванюшка.

— Свежие-то деревья нельзя рубить. Как бы лесник не нарвался. Сушняк надо выбирать.

— Конечно… — согласилась Женя, вопросительно поглядывая на Ванюшку. Ей было стыдно признаться, но она не могла отличить сушняк от живого дерева, все они одинаково были голы и запорошены снегом. Все же, взяв топор и ножовку, она шагнула с дороги к лесу и тотчас же провалилась в снег обеими нотами выше колен.

— Ой, — вскрикнула она от неожиданности. — Как же…

«Как же тут итти?» — хотела она сказать. Ей не приходило в голову, что дорога, которая шла все время на уровне степи, была утоптана, а по обеим сторонам ее лежал глубокий снег.

— Снег-то еще не затвердел, — деловито сказал Ванюшка и пошел, смело проваливаясь на каждом шагу. Он быстро опередил Женю, которая опиралась руками в ломкий наст и шла, с трудом вытаскивая ноги в валенках.

— Вот это можно срубить, вот это… — донесся до нее голос Ванюшки.

Добравшись до деревьев, которые он указывал, Женя повеселела. Это были нетолстые высокие осинки. Ваня разгреб вокруг них снег.

— Пеньки-то пониже надо оставлять. Ругается лесник, когда высоко рубят.

«Вот живешь и не знаешь столько вещей», — подумала Женя. Ей почему-то представлялось, что лес — это просто уголок природы, где каждый может делать все, что хочет. Оказывается, это тоже большое хозяйство, за которым наблюдает чей-то рачительный глаз. Затянув потуже платок, она спрятала концы его в куртку, чтобы не мешали, и решительно взялась за ножовку, сообразив, что сухое дерево легче спилить.

Допилив до половины, она выпрямилась и перевела дыхание. Да… Однако… Интересно, сколько можно уложить на сани таких деревьев? Она опять принялась за работу. Подошел Ваня, они вдвоем раскачали дерево и оно сломилось с сухим треском. Падая, оно цеплялось ветвями за соседние деревья и кусты, обрушивая вниз целый снегопад, Ваня приподнял конец ствола, обхватил рукой и поволок. Было тяжело, он тащил дерево рывками, ныряя в глубоком снегу.

— Подожди, я сама, — крикнула Женя. Она бросила ножовку и поспешила к нему на помощь.

— Ух, как тяжело! — не выдержала Женя, когда они выволокли дерево на дорогу.

— Известно, тяжело, — запыхавшись сказал Ванюшка.

— Сколько нужно таких, чтобы был целый воз? — спросила Женя.

— Таких-то? Штук пятнадцать — двадцать. Небось, запаришься.

Женя вздохнула и тревожно поморгала глазами. Сможет ли она напилить этот воз? Раз надо — так надо. Стоит только захотеть, и все можно сделать, хоть через силу, а сделать. Не гнать же порожнем с таким трудом выпрошенную лошадь.

На шестом дереве ей показалось, что она вывихнула руку. Рука в кисти так болела, что она потихоньку охнула и опустила ножовку. Помотала рукой в воздухе, осторожно повертела в разные стороны. Нет, все в порядке. Только чертовски болит.

Взялась за топор. Конечно же топором легче! Нужно было ей пилить, чтобы испортить руку? Десятое дерево, тюкала чуть не плача от усталости, яростно замахиваясь топором, и, как настоящий дровосек, «гахала», вонзая его в древесину.

Снег, набившийся в валенки, растаял, чулки и тонкие портяночки отсырели, но ногам было даже жарко.

Бросив топор, Женя опять взялась за ножовку, уже не обращая внимания на боль в руке, лишь бы сменить одни движения другими.

Женя не изменяла себе. Что из того, что это только воз дров, за которым ей даже не обязательно было ехать? Для кого-то другого, это просто воз дров, а для нее — еще какая-то ступенька, которую она может преодолеть, тем более, что это оказалось так тяжело. И она карабкалась на эту ступеньку упрямо, настойчиво, вся красная, с выбившимися волнистыми белокурыми волосами, уже почти не думая о дровах для детсада, а только следя уставшими глазами за кучей сушняка, сваленного на дороге. Потом они обрубали ветки и укладывали стволы в сани.

Воз получился большой, укладистый и было приятно обойти его со всех сторон и похлопать руками по шершавой коре лесин.

С наслаждением, никогда раньше не испытанным, Женя бросила на снег тулуп и повалилась на него. Все тело, казалось, онемело от усталости. Не верилось, что можно подняться и сделать несколько шагов.

— Нужно ехать. Солнышко-то уже вон где, — сказал Ваня, уплетая огромную краюху хлеба.

Первые три километра ехали на возу. Лошадь шла очень медленно. Косые лучи солнца, клонившегося к закату, уже почти не грели, и мороз полновластным хозяином распоряжался в степи. Женя коченела. Тулуп давил плечи, но, казалось, совершенно не грел. Ноги леденели. В то же время не хотелось даже двинуть пальцем, из боязни, что станет еще холоднее. Ванюшка крякнул, втянул в себя воздух, будто собираясь прыгнуть в воду, решительно сбросил отцов кожух и пошел рядом с санями. Рывком, стряхнув с себя оцепенелость, Женя последовала его примеру. Раз-два. Снять тулуп и прямо в пасть морозу. Бр-р-р…

В пятки, острой иглой, вонзилась боль, ноги с трудом повиновались. Итти, итти и итти, пока победишь мороз, пока не почувствуешь, как загораются щеки…

Они шли. Ступали будто деревянными, негнувшимися ногами. Шуршали полозья саней, мели дорогу верхушки двух длинных осинок.

Приехали они уже в сумерки. Проезжая мимо своих ворот, Женя увидела Лену.

— Женя! Вот намучилась, наверное? Ого, сколько дров! Подожди… — крикнула Лена. — Слушай, я возьму вот это бревнышко. У нас холодно.

— Ну вот еще, — сказала Женя, которой не хотелось разорять такой красивый воз. — Выгрузим, тогда возьмешь у Марьи.

Было время, когда характер Егора Васильевича вполне подходил к обстановке. Егор Васильевич Вешнев вступил в партию после проведения сплошной коллективизации и был первым председателем колхоза в Михайловском. Вот тогда ему было где развернуться! Сам большой — сам маленький. Дело новое, никто своих обязанностей еще точно не знает, всех нужно инструктировать, учить, хотя и сам еще плохо представляешь, что к чему. Егор Васильевич не растерялся. Ездил в район, беседовал с опытными людьми, почитывал книжки, газеты. Он завоевал общее уважение в деревне: «Егор Васильич сказал. Егор Васильевич наказал. Егор Васильевич велел». Его мнение было решающим.

Колхоз рос. Росли вместе с колхозом и люди. Но Егор Васильевич в азарте работы этого не замечал и попрежнему держал в своих руках все нити хозяйства. Было в нем и семячко честолюбия, которое, получая обильную пищу, дало росток и с годами пустило довольно крепкие корни. Когда колхоз прочно стал на ноги, Егор Васильевич настолько уверовал в свой авторитет, что счел излишним что-либо менять в раз установленных им порядках. Он решил, что знает достаточно, линия партии ему известна, и считал своим долгом во всем и везде учить других. Газеты он стал читать неохотно. Он подумывал покровительственно, с легкой усмешечкой: «Пишут! Писать-то легко. Попробовали бы поработать».

Закончив в свое время четырехклассное сельское училище, он научился читать, писать и считать. Из этих наук был привержен больше к арифметике. Райком партии посылал его на курсы председателей колхозов, но Егор Васильевич сослался на нездоровье и не поехал. Про себя же посмеялся, что его, потомственного хлебороба, хотят учить на курсах, как сеять пшеницу.

Однако, жизнь шла вперед, наука все больше вторгалась в сельскохозяйственные дела, иными становились методы работы, и скоро стало очевидным, что Егору Васильевичу не под силу справляться с переросшим его детищем. Он затоптался на месте. Тогда его убедили, что работа уполномоченного по заготовкам в пределах Михайловского будет ему как раз по плечу.

Егор Васильевич страшно обиделся, но работу принял и некоторое время пренебрежительно рылся в сводках, негодуя на сильно сузившийся круг действий. Работа уполномоченного по заготовкам оставляла Егору Васильевичу много свободного времени и была слишком однообразна. Он уже не мог долго отдаваться одному делу. Ему казалось, что пока он тут сидит над сводками, в другом месте уже вершат такие дела, что потом не расхлебаешь. И он заходил в свободное время в контору сельпо, справлялся — как с товарооборотом, почему пайщикам не выдали новых книжек, журил заведующего школой за плохо отремонтированную школу…

Незадолго до войны его воодушевило строительство клуба. Он сам добился в районе утверждения проекта и сметы, организовал воскресник, но когда и это дело вмешался председатель сельсовета, Егору Васильевичу показалось, что все делается не так, как надо, и он отошел в сторону.

Война неожиданно вынесла Егора Васильевича опять наверх. Его выбрали председателем сельсовета, а уполномоченным по заготовкам сделали девчонку, которая только год тому назад закончила семилетку. Теперь, когда каждый день кто-нибудь из мужчин уходил в армию, некогда было долго разыскивать работников.

Егор Васильевич воспрянул духом. Шутка ли — председатель сельсовета! Теперь все дела в Михайловском, сколько их есть, не минуют его рук; он, как представитель советской власти, должен контролировать все, что здесь делается. Придав лицу важности столько, сколько по его мнению полагалось председателю сельсовета, он ринулся в водоворот дел.

И каково же было его удивление, когда эта городская, недавно избранный секретарь, объявила, что она собрала партсобрание для того, чтобы обсудить его, Вешнева, поведение. Какое такое поведение? Не он ли с раннего утра до поздней ночи толчется на работе, поспевая везде и всюду, и приходит домой, как загнанный пес, голодный и без ног?!

Столкнув на затылок свой неизменный картуз, он повел покровительственно-насмешливым взглядом по собравшимся, задерживаясь в глазах каждого, будто спрашивая: «Видали? Какой «она» вопрос придумала! Ха… смешно даже!»

Но Рожнов, отвернувшись, что-то вполголоса сказал Александре, слесарь Кочетков посмотрел на него с любопытством, а главный механик хмуро полез в кисет.

На Воронову Вешнев не смотрел вовсе, обегая ее взглядом, как мало интересный предмет, случайно попавший в эту комнату. Когда ее избирали секретарем, он снисходительно проголосовал, решив: «Пусть собирает членские взносы…»

— Я, товарищи, человек городской и, конечно, еще очень мало понимаю в сельском хозяйстве… — сказала Александра, посмотрев в сторону Вешнева… — Но я уже шесть лет состою в партии и понимаю, что такое партийная и государственная дисциплина… И советские законы о колхозах знаю. За короткое время моего пребывания здесь я убедилась, что эти законы товарищ Вешнев игнорирует. Он забыл, а может быть никогда и не читал Устав сельскохозяйственной артели…

— Вот, вот… Ожидали, конешно, когда…

— Не перебивайте, товарищ Вешнев.

— Чего говорить-то попусту! — обозленно дернулся он, пересаживаясь на лавке.

— Я вам дам слово, тогда и скажете… И что же? Товарищ Вешнев, вмешиваясь во все производственные дела колхоза, подрывает каждый день авторитет председателя колхоза, бригадиров и дезорганизует трудовую дисциплину в колхозе. Да! — крикнула Александра так громко и сердито на подскочившего было с протестом Вешнева, что тот сел обратно на лавку, покосился на «нее» и для поддержания престижа иронически захмыкал, внутренне сильно взволновавшись.

Главный механик исподлобья взглянул на Александру, пустив в усы едва заметную улыбочку. Понравилась.

— Какой же результат такой «деятельности»? Председатель колхоза и бригадиры не чувствуют ответственности за свою работу, лишены возможности проявить инициативу, и дела в колхозе идут через пень колоду… Вы посмотрите, что делает Вешнев: без ведома бригадира Андрохиной срывает с работы звено и отправляет его в первую бригаду. Что это за порядки? И зачем, наконец, это делается? Первая бригада идет впереди второй, там уже не сегодня-завтра закончат молотьбу, а второй бригаде нужно напрячь все усилия, чтобы не отстать и не задержать организованную сдачу последней партии хлеба государству.

— И больше всего орудует товарищ Вешнев во второй бригаде, совершенно игнорируя Андрохину. Это никуда не годится! Назначили женщину на ответственную работу и теперь что же вы хотите доказать, товарищ Вешнев? Что, мол, «баба» не справилась? А я вам скажу, что Андрохина уже крепко стала на ноги, и если бы вы избавили ее от своей назойливой опеки, она еще смелее шагнула бы вперед.

— Кто вам дал право, товарищ Вешнев, нарушать колхозный устав? — сурово спросила Александра. — А в то же время, — продолжала она, — вы почти не занимаетесь делами в сельсовете… Вот… — Она вынула из сумки, сильно щелкнув замком, бумажку и назвала ряд цифр о ходе выполнения плана обязательных поставок, налогов, платежей, о товарообороте сельпо и прочее.

Егор Васильевич, нахмурившись, как темная ночь, слушал это перечисление. Лысина его в венчике серебряных волосков покраснела, глазки возмущенно помигивали, весь он ощетинился, резко изменив свое покровительственно-ласковое выражение лица на жесткое и незнакомое. Попросив официальным тоном слово, он стал говорить, все время глядя на Рожнова, будто объясняя только ему.

— Товарищ Воронова, видите ли, человек новый и в колхозных делах мало разбирается («ни черта не разбирается!»), и она не знает, как нам, старым коммунистам, приходится тут все время заниматься обучением кадров. Одного обучил, глядь, его забрали куда ни то, то ли учиться, то ли вот, как теперь, в армию… И попробуй только не догляди, как пойдут такие дела… Товарищ Воронова, конечно, человек грамотный и прочитала к заседанию Устав артели и все такое, — объяснил он Рожнову, непроницаемо поглядывавшему в окно, — и думает, как в книжке написано, так оно все по написанному и должно происходить. Ан, в жизни-то всяко случается… Нужно диалехтически применять.

Александра неприязненно покосилась на оратора, постепенно приобретавшего свою обычную осанку и поучительный тон. Он даже похвалил кое-кого из колхозных руководителей, но в конце концов, все же оказалось, что куда ни кинь — нигде нельзя обойтись без зоркого глаза и указаний Егора Васильевича и если бы не он, то в колхозе был бы полный непорядок.

Рожнов досадливо передернул плечами.

— Глупости говоришь, Егор Васильевич! Учить кадры надо, проверять надо, помогать надо, но и доверять людям надо. А уж о том, что нельзя подрывать колхозную дисциплину, единоначалие, пора тебе знать… Не в первый раз, кажется говорено… И если хочешь знать, так от этого работа в колхозе идет не лучше, а хуже. Да, да — хуже! Ты мешаешь людям расти.

Егор Васильевич двинул плечами с недоумевающей ужимочкой: «Ведь эдакое скажет!».

Кочетков с веселым любопытством посмотрел на Вешнева, он мало вникал в колхозные дела, с утра до позднего вечера находясь в мастерской на ремонтных работах.

«Экой въедливый старый черт!», — подумал он. — «Еще доказывай ему то, что всем ясно».

— Это у Егор Васильича, видишь, старая привычка… — сказал главный механик, глядя с усмешкой на Вешнева. — Власть он любит. У-ух, этто… прямо не скажи! От этого самого никому хода не дает, как ребят за помочи придерживает… Брось, брось! Не отпирайся! Правду говорю, — мотнул он головой на замахавшего руками Вешнева, которому реплика механика угодила в самое больное, оберегаемое от людских глаз место.

Александра прекратила прения и предложила предупредить Вешнева о том, чтобы он больше не вмешивался во внутриколхозные дела и не нарушал единоначалия в колхозе, в противном случае — наложить на него строгое взыскание.

Егор Васильевич вышел, горько поджав губы, с неприкаянными глазами, которым не на ком было остановиться в этой комнате в поисках сочувствия.

Механик угодил не в бровь, а прямо в глаз. Власть Егор Васильевич любил и был уверен, что все, делаемое им, безусловно приносит пользу. Получив предупреждение на партсобрании, он отнес это к соблюдению формы, а будет ли это на пользу хозяйства, если предоставить работу колхоза на «самотек», на руки таким, как Мошков и Андрохина, — об этом не подумали. Ну, ну, посмотрим, чего они наработают без него…

Он шагал по улице, будто связанный: так непривычно было ему чувствовать границы своих действий.

Проехавший мимо него Сенька с санями, наполненными навозом, тотчас вызвал в нем какую-то мысль и он уже открыл было рот, чтобы спросить, куда возят навоз, но тотчас же отвернулся и, плюнув, пошел дальше.

Проснувшись утром по привычке в шестом часу, он оделся и, покружив по горнице, сел читать газеты. В кухне Авдотья вымешивала тесто. Оно пыхтело и попискивало у нее под руками, распространяя по всей избе приятный запах хмеля. В печи уже догорали, потрескивая, березовые дрова, покрываясь нежным, белым пеплом. Из отвора печи пашило теплым духом, вытесняя утренний холодок, скопившийся в комнатах за ночь.

Авдотья, еще крепкая пятидесятилетняя женщина, ростом повыше мужа, энергично вымешивая тесто, думала, чего это старик ни свет, ни заря взялся за газеты, чего уже давно с ним не случалось. Обычно он прочитывал вечером, после чая, только сводку Совинформбюро, комментируя вслух события, сегодня же читал молча, раздраженно пошвыривая шуршащие листы и изредка бормоча что-то под нос.

Авдотья высвободила руки, ощипала с них тесто и заглянула в горницу. Егор Васильевич хмуро, из-под очков поймал ее взгляд и, отложив в сторону газету, сердито сказал:

— Переквасила! На всю избу кислятиной несет.

— Ничего не переквасила. Тесто, как тесто, — спокойно сказала Авдотья, очищая ножом руки. Она неторопливо взяла деревянное корыто с тестом, легко приподняла его перед собой и поставила на печь, накрыв потеплее. Потом взялась разбивать тлеющие в печи угли.

— Спать больно охоча… боишься растерять жир-то… — скрипел Егор Васильевич, раздраженно наблюдая за движениями жены.

— А что мне? Дети малы плачут? Или что? — отозвалась Авдотья, делая свое дело.

Егор Васильевич прошел в кухню и, поднявшись на приступку печи, стащил с теста ряднишку и полотенце.

— Да ты что? Чего тебе? Сядет тесто-то, не вороши! — испуганно кинулась Авдотья.

Егор Васильевич молча полез в корыто, ущипнул немного теста и, положив в рот, брезгливо пожевал.

— Так и есть… Переквасила! — досадливо сказал он, ничего не распробовав, но непременно желая доказать вину жены.

— Да что ты расскрипелся? Что за человек такой, господи! Испеку, тогда пробуй. Всю жизнь пеку, никогда не квасила.

Егор Васильевич, ничего не отвечая, спрыгнул с приступки и, задев ногой стоявший внизу чугун с начищенным картофелем, опрокинул его.

— Тьфу! Язви-тя. Понаставит кругом, шагу негде ступить.

— Ну что, право… Экий беспокойный! — хлопнула себя Авдотья по широким бедрам, принимаясь собирать картофель.

Он вышел во двор, сердито хлопнув дверью, неся в себе клубившееся раздражение. Авдотья равнодушно взглянула вслед вышедшему мужу. Она редко изменяла своему хладнокровию, краем уха выслушивая придирки и указания старика, который любил вмешиваться и в домашние дела. Выслушав, она тут же обычно забывала и делала по-своему.

«Чего это он сегодня?.. Не иначе, как вчера на собрании всыпали», — решила она и, выглянув во двор, крикнула:

— Егор! Ты совсем, что ли, или самовар ставить?

Обычно Егор Васильевич уходил рано, не завтракая, и возвращался к завтраку часа через два, но сегодня он вертелся дома, видимо, не собираясь рано выходить. Не дождавшись ответа, Авдотья вошла в избу, решив, что нужно ставить самовар, так как Егор Васильевич взялся приколачивать дверь бани, слетевшую с петель.

Позавтракав и напившись чаю со свежевыпеченными калачами, Егор Васильевич немного отошел и, посмеиваясь, поддразнивал жену, что Машка Сычева печет калачи лучше, чем она.

На улицу он вышел не обычным хозяйским шагом, а в проходочку, изредка останавливаясь и поглядывая на небо, будто угадывая погоду. Придя в сельсовет, он шумно подвигал пустые ящики, вынул ручку и велел секретарше подать списки неплательщиков. Отставив список на вытянутую руку, он рассмотрел его поверх очков, поставил против фамилий жирные отметины и велел секретарше вызвать отмеченных на вечер в сельсовет.

Покончив с этой работой, он постоял возле карты СССР, высоко задрав голову и заложил за спину руки, потом прошелся по комнате, сунул голову в раскрытый шкаф и, не придумав, какое бы замечание сделать секретарше, вышел на улицу.

Через некоторое время он уже сидел торчком на оглобле в кузнице у Степана и привычным тоном говорил:

— Зря ты почал эту работу… Давай перво-наперво зубья к боронам и другой инвентарь, а ходок этот и ремонтировать не к чему, весь рассыпался, только время терять…

— Да я бы его собрал. Мне бы только железа шинного где добыть… — говорил Степан, озабоченно глядя на разбросанные части ходка. — В колхозе ведь беда как нужны хода-то. Где их теперь новые достанешь?

— Нет, это ты отложи. Вон у тебя сколько самонужной работы.

— Все в свое время сделаем, — недовольно пробурчал Степан, который, уже немало повозившись с ходком, решил сделать из этих обломков настоящую вещь.

«Кого и слушать — не знаешь… Тот свое, а этот свое… Хозяева!..» — не глядя на Вешнева, подумал он, присматриваясь к откованной полосе. Егор Васильевич сполз с оглобли и прошелся по кузнице, сосредоточенно глядя по сторонам.

— Название хоть какое определить можно. А ты на работе докажи, кто ты таков есть. А? — сказал он, остановившись перед Степаном, — Или ты председатель, или там секретарь, или только языком молоть горазд и в протокол записывать… Так, что ли?

— Это само собой, — сказал Степан, не вникая в суть разговора и продолжая свою работу.

— Вот! Вот! — сказал Егор Васильевич убедительным тоном, выходя из кузницы и чувствуя, как понемногу в нем все становится на место, возвращая ему прежнюю уверенность в себе.