Когда на другой день вечером Матрена с Феней пришли в сельсовет к Егору Васильевичу поговорить о мобилизации служащих, он поморгал маленькими глазками, будто туда попало что-то, снисходительно улыбнулся и сказал авторитетным тоном:

— Правильно, бабочки! Я разве не говорил тебе? — обернулся он к Матрене. — Ну, значит, забыл… Тут у меня и список написан… — Он выдвинул ящик стола, где перекатывались в пустоте две ручки, и озабоченно сказал: — Куда я его?.. Видать, дома оставил…

Феня вытащила из варежки список и подала Вешневу.

— Вот. Это мы с Матреной составили. Товарищ Воронова посоветовала.

Егор Васильевич налился бурой краской, и серебряная щетинка на подбородке оттопырилась ежиком.

— Чего она там? Советчица. Без году неделя в Михайловском… Совсем это до нее не касается. Это им не городская работа с крашеными ногтями-то…

— У нее не крашеные, — усмехнулась Феня.

— Ты это напрасно, Егор Васильевич. Они все справно работают. А Александра Антоновна хорошая женщина… До всего доходит и сама работящая, — сухо сказала Матрена.

Егор Васильевич сморщил губы и сердито читал список, то отдаляя, то приближая его к глазам. Он плохо видел без очков.

— Клавдюшку зачем прописали? Дитё у нее, — придирчиво сказал он.

— В ясли колхозные отнесет, — сказала Матрена.

— Да вы что? Всю контору МТС?

— Всю, — сказала Феня, вскинув на него свои большие серые глаза. — Кроме главного бухгалтера. Рожнов разрешил, мы с ним говорили.

— А! Ну, дело хозяйское, — обидчиво отодвинул список старик. — Давайте, что ж… Созывайте. Созовем! — искусственно веселым тоном закончил он.

Феня охотно взялась организовать бригаду в помощь колхозу, когда Матрена рассказала ей о разговоре с Александрой. Не откладывая на другой день, хотя уже было и поздно, послали по избам сельсоветскую сторожиху, Феня сама обошла некоторых, и через час в сельсовете собралось человек двадцать пять, всё женщины, кроме Тимофея — председателя сельпо.

— Что за бабское собрание? — сказал он, заглянув в комнату, и сел в прихожей, подальше от женщин.

— Заходи, не бойсь! — весело крикнули ему из комнаты.

Позже всех пришли жена милиционера и заведующая сепараторным пунктом. Милиционерша пришла в новом пальто, добротном пуховом платке и тугих необхоженных валенках. Она, прищурившись, повела по комнате обиженными глазами и вытерла платочком припудренный нос.

Женщины молча выслушали Вешнева и, когда тот спросил:

— Ну так что? Возражений не будет? — помолчали, а потом более смелые ответили:

— Не будет. Чего там! Надо — так надо!

А Тонка, смешливо постреливая веселыми карими глазами на Матрену, кинула:

— Засыпались? То-то. Давно бы нас пригласили. Мы вам покажем, как надо работать!

— Ты покажешь! — насмешливо пропела Матрена.

Феня подумала немного и попросила слова. Запинаясь, она сказала тихо и грустно:

— Люди на фронте жизни своей не жалеют… Давно ли война, а уж сколько людей пострадало… Вот я видала в Челябинске раненых. А мы тут в тепле, дома, бомбы на нас не кидают… Нам день и ночь работать нужно. Вот я и хотела сказать об этом… Значит, чтобы не только вышли на работу, а чтобы во всю силу поработали. Да ведь, женщины! — вдруг вскричала, будто рассердившись, Феня. — Война идет. А наш колхоз, подумайте, до сих пор хлебом не рассчитался! Вы тут, конечно, служащие и жены, ну только, я думаю, у каждой сердце о колхозе должно болеть. Два колхоза только и осталось в районе, что наш да Мытинский, которые еще хлебопоставку не выполнили. Так ведь Мытинский еще и до войны позади нашего шел, а у нас сроду такого не было, чтобы задержались. Я предлагаю организовать из нас, женщин, вот которые здесь, бригаду или там звено и за три дня скопнить и свезти на Ручьевской дороге пшеницу, а потом помочь второй и первой бригадам закончить молотьбу.

— Правильно, Федосья Захаровна! Правильно, что ль, женщины? — спросил Вешнев.

— Что говорить! Время военное! — вразноголосицу ответили женщины.

Жена милиционера пробралась к столу, опять утерлась платочком и сказала:

— У меня есть справка про болезнь.

— Тоже удивила! У меня этих болезней в две справки не уложишь, — сказала уборщица избы-читальни. — Тут про работу, а она со справкой.

— Выдюжишь! — засмеялась Тонка.

— Тебя-то хоть в воз запрягай! — сердито огрызнулась на нее милиционерова жена.

— Сейчас, миленька, все хворы да немощны остались… Так что говорить не приходится. Всем поработать нужно, — твердо сказал Егор Васильевич.

Разошлись все весело. В другое время много бы отговорщиков нашлось: и работу-то свою нельзя оставить, и поленились бы некоторые, и на детишек бы сослались, а теперь эти причины стали маленькими и говорить о них было незачем. Так думало большинство женщин.

Феня повеселела. Ну вот, теперь у нее в руках настоящее дело!

В избе было не прибрано, молоко скисало в кувшинах — некогда было возиться с творогом и сливками. Максим Захарович ходил в кое-как отглаженных сорочках и ел в обед наспех приготовленные щи. Пирожки, кокурки и шанежки исчезли из меню, так как хозяйка с раннего утра до вечера пропадала в поле.

Восьмилетнего Федю прибрала к рукам старшая дочка слесаря Кочеткова, она зазывала его с улицы вместе со своим братишкой и сажала за уроки, потом поила их молоком. Маленькую Танюшку отец часто брал в машину с собой. Она хотела сидеть только рядом с отцом. Однажды, посадив ее на колени, он дал ей подержать руль. Задохнувшись от радости, Танюшка вцепилась в рулевое колесо и смело повернула. Машина рывком вильнула с дороги в степь. Максим Захарович поспешно выправил машину и, смеясь, посмотрел на побледневшую Танюшку.

— Ловко, доченька! Вырастешь, будешь шофером. А?

Танюшка молча сползла с колен на свое место и притихла.

В еде Максим Захарович был неприхотлив: приходил, отодвигал заслонку в печи и, найдя на обычном месте чугунок, не заглядывая, наливал в тарелку. Иногда, чувствуя, что не наелся, выпивал еще кружку молока. Иногда, не найдя на обычном месте чугунка и застав печь холодной, разводил в печурке огонь, замешивал немного теста, тонко раскатывал его и резал на маленькие галушки. Это было единственное блюдо, которое он умел готовить. Вечером, когда вся семья собиралась домой, Феня разливала по тарелкам его стряпню, критически поглядывая на большие куски картофеля, в изобилии накрошенного в суп, но молчала. А Таня кричала:

— Дайте мне папиного супу!

Феня с радостью согласилась руководить сборной бригадой. Вечером, кончая работу, она уговаривалась с Матреной насчет завтрашнего дня и только тогда отпускала всех домой. Сама работала — откуда сила бралась. Худенькая, в свободном мужнином кожушке, с рукавами по пальцы, будто мальчишка-подросток, обряженный в отцову одежду, а ворочает, тащит да все побольше ухватить старается.

Тонка посмотрит, посмотрит на нее и ей все кажется, что она работает через силу. Но несмотря на свою худенькую и хрупкую фигурку, Феня была очень вынослива и азартна в работе. Запыхавшись, она останавливалась не надолго, варежкой смахивала пот, поправляла волосы и перебрасывалась несколькими словами с женщинами. Иногда она ловила на себе взгляд чернявенькой эвакуированной, работавшей неподалеку: один раз Феня даже обернулась, почувствовав ее пристальный взгляд. Та стояла с вилами у копны, в коротеньком пальтишке, в чьих-то смешных больших, растоптанных валенках и с любопытством смотрела на Феню. Феня скользнула взглядом по ее красивому, нежно разрумяненному лицу и подумала: «Хороша! Бывают же такие… Такой, небось, и живется легче…»

Тонка работала играючи: подденет на вилы чуть ли не с полкопны, покраснеет вся от натуги, а отшучивается на все стороны, — смотришь, пока двое одну копну сложат, она вторую заканчивает, а потом плюхнется под нее и сидит, зубы скалит, баб дразнит.

Особенно она донимала жену милиционера. Та, покряхтывая и обиженно поджав губы, ходила с грабельками, подгоняя пучочки колосьев.

— Ф-фу! Не могу! Ты где брала справку, Катерина? Завтра и я пойду возьму… Не выдерживает мой организм, — дурачилась Тонка, валяясь под копной.

— Твой организм известный… Только и заботы, что с парнями крутить, — язвительно откликалась та.

— Ох, где они, парни-то? Хоть бы один какой завалященький… — хохотала Тонка.

Фениному звену пришлось немало поработать. Вместе со звеном Пелагеи они скопнили пшеницу у Ручьевской дороги, свезли ее на ток и начали молотьбу. Работали не только днем, но и в лунные ночи. И, будто только ожидая этого, сразу выпал снег. Его было так много, что за одну ночь наворочало у ворот рыхлые сугробы. Но уже не страшна была снежная завирюха, не осталось ей поживы в поле. Весь урожай, до последнего колоска, подобрали неутомимые женские руки.

— Теперь он повали-ил! Э-эх! — досадливо крякнул Мошков, поглядывая в окно на крупные хлопья снега. — Ну, что бы ему погодить недельку? Как раз бы обмолотились и отослали последний обоз.

Матрена и Федор Квачин, избранный одновременно с нею бригадиром первой бригады, тоже подошли к окну.

Темносерое небо низко нависло над землей. Большие, пушистые хлопья кружились все быстрее и гуще, лепились на крыши, заметали невысокие каменные заборы и устилали землю таким ослепительным белым покровом, что при взгляде на него становилось больно глазам.

Все трое озабоченно отвернулись от окна, Мошков, поочередно поглядев на бригадиров, сказал:

— Вот она, работенка-то! Ждать не будешь эту карусель, пока она перестанет. — Он кивнул на окно. — Вот когда посидишь да за локти себя покусаешь, что не построили крытых токов.

— Ладно, что намолоченное зерно с токов в амбары свезли, — отозвалась Матрена.

— Что ж, погода во-время пришла… Это мы не ко времени с молотьбой угодили, нам теперь и вывертываться. Мамонтов-то опять наезжал…

— Наезжал? — переспросил Федор.

— Ничего, повеселел… Только накрепко предупредил, чтобы до пятнадцатого ноября всю остачу вывезли. Насчет Мытинского это он того… запускает. Не верю я, чтобы они весь хлеб вывезли. Неделю тому назад за ними двести пятьдесят тонн числилось. А нам, хоть кровь из носа, а до пятнадцатого остальные пятьсот центнеров нужно сдать.

Мошков решительно встал из-за стола, поднялись и бригадиры. Решили молотить, несмотря ни на какую погоду. Хлеб сразу же забирать с токов, свозить в амбары и там веять. Веять в две смены: день и ночь. Если зерно будет влажное — просушивать в крестьянских печах.

По лицу человека не всегда угадаешь, что у него на душе. В тот день, когда Александру избрали секретарем партийной организации, Женя уверенно сказала:

— Ты справишься!

Она не заметила ничего нового в лице Александры. Та как и всегда, была спокойна, близоруко щурилась, вглядываясь в лицо собеседника, как всегда подшучивая, давала какой-нибудь совет, — лицо и глаза смеялись, а в голосе были твердые нотки. Александра промолчала на возглас Жени, а себя спросила: «Справишься? Смотри, Александра!»

После того, как бюро райкома утвердило Александру Воронову секретарем партийной организации МТС, в душе ее возникло много самых разнообразных чувств, среди которых (что греха таить) находилось место и легкой неуверенности и еще какому-то ощущению, захватывающему дух, как если бы кто-то провожая ее в трудную и новую дорогу, сказал: «Ну, теперь иди!»

Она шесть лет в партии, руководила цеховой политшколой, работала в производственной комиссии цехкома. С этим она прекрасно, с увлечением справлялась. Но одно дело, когда являешься исполнителем одного-двух поручений, а другое, когда нужно руководить всем самому.

И ведь, это не старо-механический цех, где все было знакомо: люди, вещи и отношения. Вот если бы секретарь парторганизации старо-механического цеха Демченко узнал, что ее выбрали тут руководителем партийной организации!..

— Ну что ж, он, пожалуй, сказал бы: «А почему и нет?» — как будто нисколько не сомневался, что любого из коммунистов их цеха можно сделать секретарем.

Александра идет по улице. Снег весело поскрипывает. Она кажется толстой от всего, что накутано на ней: шерстяной свитер, жакет, теплый платок крест-накрест на груди и пальто с пушистым воротником. Она идет, с трудом поворачивая голову, едва в состоянии пошевелить руками от сковавшей ее одежды, и смотрит по сторонам озабоченным, хозяйским взглядом. Вот оно, Михайловское. Наше Михайловское. Ага! Вдове Ершова поправили сарай. Ну вот, нашлось все-таки время, а кричал: «Нет у меня для этого работников», — думает она о Мошкове.

— И здесь в Михайловском мне доверили руководить партийной работой и политическим воспитанием масс…

«Пропасть дела!», — восхищенно думает Александра. — «А мы-то с Женей боялись, что нас посадят в теплый уголок и будут оберегать от войны». Она подходит к большому пятистеннику и стучит легонько в окошко. В окне показывается женщина.

— Лушу на минутку! — кричит Александра.

— Лушку, что ль? — переспрашивает женщина. — Нету ее. У Ксенки ночевала, еще не пришла. Передать чего?

— Нет, я сама.

Александра идет обратно, в конец улицы. Она встречает Лушу и Ксену у ворот.

— Ты приходи сегодня ко мне вечером, — говорит Луша подруге.

— Доброе утро, девчата! — кричит Александра. — Что, еще не все переговорили?

— Так мы теперь целый день врозь, — говорит Ксена. Она стоит в валенках на босу ногу, в ситцевом платьице, придерживая у подбородка большую пуховую шаль — провожает подругу.

Александра, поеживаясь, смотрит на нее.

— Иди, простудишься! — шутя толкает она Ксену к воротам.

— Вы за мною, что ли, Александра Антоновна? — спрашивает Луша. — Ой, послали бы Шурку, я бы пришла.

— Ничего, мне по дороге. Ты сейчас на работу?

— На работу.

Ксенка кричит вдогонку:

— Лу-ша! Так не пойдешь?

— Не пойду-у.

— Гляди, рассердится.

— Григорий, что ли? — спрашивает Александра.

— Ой! А вы откуда знаете, Александра Антоновна? — огорошенно говорит Луша.

— Знаю, — улыбаясь, отвечает Александра. — Вот что, Луша. Начался сбор средств на танковую колонну «Уральский рабочий». Сегодня к вечеру нужно, чтобы все уже об этом знали и чтобы вечером нам уже было известно, сколько будет собрано в Михайловском. Сейчас предупреди всех комсомольцев, пусть каждый на работе у себя побеседует с людьми. Понятно? Может, кому нужно объяснить, может, кто скуповат окажется… Щедрой рукой нужно жертвовать. Сама знаешь: танк построить нужны большие деньги.

— Ну как же, Александра Антоновна! Это каждый понимает. Да разве за такое дело агитировать надо?

— Агитировать всегда надо, Луша. Коммунисты и комсомольцы каждым шагом, каждым поступком, всей жизнью своей должны агитировать. Тут, видишь, как бы тебе сказать, Луша. Не то, что ты выйдешь к столу и закатишь речь или будешь повторять что-нибудь по заученному, а нужно всем сердцем… Ведь когда ты что-нибудь любишь и веришь в это, разве тебе нужно особые слова искать или речь говорить, чтобы убедить других людей полюбить и поверить? Ведь правда? Я вот раз навсегда поверила, что мы строим прекрасное общество, где люди будут счастливы, я всегда это помню и об этом говорю, потому что не могу не говорить. А есть еще маловеры. Их немного, но есть. И других за полу придерживают, ноют… Ситцу не достанет на платье — всё и всех проклинает…

— Вот у нас тетка Прасковья такая… — сказала Луша.

— Вот тетка Прасковья… А Ульяна? Тоже не далеко ушла.

— Я это очень понимаю, Александра Антоновна. Вы мне скажите, это не мало будет, если я четыреста рублей на танки внесу? Я на сапоги собрала. Но можно еще и в старых походить. А то можно будет еще продать шаль? Я связала новую… Мне ведь, как комсомольскому секретарю, неудобно меньше людей внести. Правда, Александра Антоновна?

— Правда, Луша.

— Вот только не знаю… — вдруг спохватилась Луша.

— Что такое?

— Ксена-то навряд чтобы больше трехсот рублей собрала. Семья у них большая…

— Ну что ж, Ксена внесет триста.

— Нет, это… Вы не знаете Ксену… Она обязательно захочет, как я, а у ней-то…

— Тогда сложите свои деньги и внесите вместе, — засмеялась Александра.

— Так будет ладно. Подумают, что мы поровну, и все, — обрадовалась Луша такому решению вопроса.

Александра, взглядывая на Лушу, каждый раз задерживается на ее лице.

У нее вызывает легкую улыбку противоречие между внешностью и молодой непосредственностью и живостью девушки. На лице Луши — выражение важности и безмятежного спокойствия. Походка у нее плавная и степенная, время от времени она небрежно поводит головой, откидывая косы. На самом деле, впечатление важности и спокойствия получается оттого, что лицо ее, да и вся фигура немножко полны, впрочем, настолько, что это никак не лишает ее стройности и удивительной легкости движений. Когда Луша смеется, говорит или что-нибудь делает, ее восемнадцать лет стремительно прорываются сквозь внешнюю степенность. Смеется она с такими звонкими переливами, сгибаясь, вытирая выступившие слезы, что невольно хочется еще раз вызвать чем-нибудь ее веселость, чтобы опять услышать этот заразительный смех.

Они идут некоторое время молча. Александра смотрит перед собой с усмешкой и вдруг говорит:

— Он ведь на восемь лет старше тебя.

Луша удивленно вскидывает на нее глаза, но тут же догадывается и спрашивает:

— Гриша-то?

— Ну да, — все так же усмехаясь, отвечает Александра.

— А на самом деле, он глядит намного моложе? Правда, Александра Антоновна? — радостно спрашивает Луша и по глазам ее сразу видно, что она любит, любит самозабвенно, не умея скрыть ликующего счастья.

— Да, он выглядит молодо, — говорит Александра.

— Мы скоро распишемся, — тихо говорит Луша, опуская глаза, — только вы пока никому не говорите, Александра Антоновна. Это еще никто не знает, даже Ксена… Слыхали, как Ксена сейчас спрашивала, пойду ли я. Это он просит, чтобы я сегодня вечером пришла посидеть к Марфутке Ершовой, а я не хочу… Марфутка болтливая, наговорит, чего и не было… А я не могу этого вынести, чтобы про любовь нашу хоть слово плохое сказали или пошутил кто… Ой, Александра Антоновна, когда любишь — это, как в сказке живешь! Все, что кругом тебя, будто не такое, как у других. Вот Ксена мне говорит: «Что за погода такая хмурая да невеселая», а мне от всего радостно: снег ли идет, тучи ли — погляжу кругом и так-то мне любо.

Луша проговорила это со счастливым удивлением.

Александра любуется Лушей. Внимательно, далее пытливо она вглядывается в лицо девушки. Ей кажется, что любовь делает Лушу особенной, непохожей на других. Вот она идет и несет в себе эту любовь, и что бы она ни делала, где бы ни была, любовь всегда с ней; греет, обжигает радостью, наполняет светом душу, будто эта девушка поймала луч солнца и спрятала его в себе. Богачка!

Александре делается немного грустно, и (она не хочет себе в этом признаться) легкая зависть, не к Луше, а к ее счастливому горению проникает к ней в сердце. Это на одно мгновенье. В следующее она оживленно взглядывает на Лушу, берет ее под руку и со смеющимся прищуром добрых глаз говорит:

— Это замечательно, Луша! Значит, ты невеста? Смотри же, позови на свадьбу! Вы такая хорошая пара. Ну что ж, что он старше? Действительно, он выглядит очень молодо. Потанцуем, потанцуем на свадьбе. И я стариной тряхну…

— Что вы, Александра Антоновна! — удивленно воскликнула Луша. — Какие же вы старые? Вы такая молодая, а как смеетесь, так совсем на девчонку похожи… Ох, извините, что так сказала. И лицо у вас такое красивое, носик ровненький…

Александра расхохоталась и сквозь смех выговорила:

— Ну тебя, Луша! Но-сик…

А в душе прозвучало что-то озорное, веселое и удивительно приятное. Некоторое время они идут, болтая о пустяках, потом детально обсуждают порядок сбора средств на танковую колонну, работу комсомольских звеньев в бригадах.

Александре хочется попросить Лушу, чтобы она помогла редколлегии выпускать стенную газету при МТС, но ей неудобно: у девушки и так очень много работы. Но Луша сама, уловив намек Александры, предлагает свою помощь.

— Вот увидите, Александра Антоновна, мы сделаем такую газету… — и вдруг прерывает себя. — Придумала! Нужно только достать красок и хорошей бумаги.

В голове у нее уже возник целый план, как из скучной, неряшливой стенгазеты сделать такую, чтобы рабочие и колхозники толпой ходили ее читать.

Александра не догадывается, что каждое новое поручение для Луши радость, что с каждой новой работой у нее прибавляется силы и растет восторженное удивление перед своей собственной жаждой деятельности. Александра уже забыла, с какой гордостью она сама, только что ставшая комсомолкой, повторяла всем: «У меня уже две нагрузки», и скромно торжествовала когда ей, а не кому-нибудь другому, поручали третью.

До начала работы Луша успевает переговорить со всеми комсомольцами. Уже все разбиты по участкам. Вечером начнут собирать средства на танковую колонну. А пока что Луша впопыхах, перевернув у матери все в сундуке, нашла облигации государственных займов и помчалась на почту. Деньги деньгами, а ведь можно еще пожертвовать облигации.

Поздно вечером она и Ксена сидят в конторе МТС, пишут стенгазету. Время от времени они взглядывают друг на друга и весело хохочут. Вот так карикатура! Завтра вся мастерская МТС будет браться за бока.

Сторож бьет двенадцать раз о рельс, потом заходит в контору посмотреть, кто так поздно сидит. Он присаживается к девушкам и долго не может понять, почему карикатура смешная. Луша и Ксена терпеливо объясняют.

— Так, так… — говорит сторож и, ничего не разобрав, уходит.

А в конторе еще долго горит свет, и две девушки, взобравшись коленками на стулья, старательно пишут, изредка протирая уставшие глаза.

Женя вспоминает свой первый день работы в колхозе, когда они чистили ток, и удовлетворенно смеется. Она одним взмахом поднимает перед собой ведро, полное пшеницы и высыпает его в веялку. Мускулы стали упругими, руки привыкли к тяжестям, исчезла противная, опустошающая тело усталость, от которой мелко дрожали руки и ноги. Устаешь и теперь, но достаточно отдохнуть немного, чтобы с новой силой опять начать работу.

Лена и Александра крутят веялку. В амбаре стоит мелкая, густая пыль, от которой работницы время от времени чихают, она увеличивается еще оттого, что в конце амбара пересыпают зерно и очищают место для ячменя. Оттуда доносится быстрый Дарьин говорок, которой пудовики не мешают оживленно работать языком.

Фрося Чичёрина, новая звеньевая, изредка покрикивает на Дарью, когда та, увлекшись разговором, отставляет в сторону ведро. Дарья не обижается, только не может понять, как это можно молча работать. Фрося — хитрая звеньевая. Как только заметит, что кто-нибудь ленится, велит становиться с собою на пару: пудовики носить или веялку крутить. Тут уже не поговоришь, так как сама Фрося летает, как птица — только успевай за ней. Чаще всего она ставит рядом с собою Настю Вешневу. Настя сначала хмурилась, потом совсем рассердилась, объявила себя больной и попросилась на легкую работу. Тогда Фрося вдруг неумеренно стала ее перед всеми хвалить: отгребает ли Настя зерно или носит ведрами, Фрося тут же громко давай ее расхваливать:

— Вот как работает девушка! Все бы так. Поучиться бы вам у Насти.

Настя, скрепя сердце, слушает эти похвалы. Ей приятно, и отстать в работе уже нельзя.

Матрена, заметив Настину старательность, искренно удивилась и упрекнула себя за то, что несправедливо поступила с девушкой, почти выгнав ее из своего звена. Матрена привыкла к тому, что в ее звене все работали хорошо и круто обошлась с Настей, а вот Фрося приняла от Дарьи слабое звено и всех подтянула. Видно она, Матрена, еще не умеет как следует обходиться с людьми: плохих ругает и с хорошими не очень щедра на похвалу. А подумать, так плохих людей ведь очень мало, человек всегда к хорошему тянется… — Нет, видно надо присмотреться к Фросе, да и самой перенять что-нибудь из ее повадок с людьми — с легким смущением думала Матрена.

— Как ты думаешь, Саша, зачем меня вызывают в райисполком? — обеспокоенно спрашивает Лена.

Александра недоуменно пожимает плечами.

— Может быть, тебя разыскивают какие-нибудь родственники? — говорит она.

— Какие? Родных у меня нет. Тетки уехали раньше меня и успели сообщить адрес.

Лена не хочет признаться Александре, но она смутно надеется, что может быть это Виктор разыскивает ее, запрашивает. Странно, эта мысль ее не столько радует, сколько тревожит и причину этой тревоги она не может себе объяснить.

Веялка начинает сильно стучать, и поток зерна из желобка почти прекращается. Александра лезет наверх и разбирает сита: нижнее сито покоробилось и часто выскакивает из пазов, приходится время от времени ставить его на место. Поправив веялку, они продолжают работу.

К обеденному перерыву всем отчаянно хочется есть. Они едят хлеб, запивая ледяным молоком. Никто из них не простуживается, не кашляет и не болеет.

Лена садится на ворох навеянной пшеницы, откупоривает свою бутылку с молоком и поспешно тянет прямо из горлышка. Лицо у нее посерело от пыли, голова закутана стареньким платком, на ногах растоптанные большие валенки, которые дала ей Матрена.

Она уже не хочет итти работать куда-нибудь в контору, ей приятно видеть, как из-под ее рук выходят реальные, впитавшие ее труд вещи. И как во всем, она вносит в каждое дело свою педантичную аккуратность, которая заставляет морщиться даже Александру.

Приняв из-под веялки ведро очищенной пшеницы, она несет его на свет к дверям амбара и долго роется в нем, запуская руки и рассматривая, не осталось ли там половы и остатков. Если пшеницу веют, значит она должна был совсем чистая. А как же иначе? Женя выходит из себя: с такой выполнишь норму! Но Лена, не обращая на нее внимания, высыпает обратно в машину ведро пшеницы, которая показалась ей недостаточно очищенной.

Закончив завтрак, они опять принялись за работу, и монотонное жужжание веялки наполнило большой амбар. Было досадно, что машина время от времени сбивалась с темпа и приходилось ее налаживать; на это уходило время, а хотелось обязательно выработать норму. Они с надеждой смотрели на убывающую кучу навеянной пшеницы и торопились.

В амбар зашел Вешнев и, осмотревшись, позвал Чичёрину.

— Вот какое дело: сейчас это оставьте и идите на сортировку в первую бригаду.

— Всех, что ли? — спросила Феня.

— Все, все… Давайте, живо чтоб.

— Эй, девчонки! Все сюда!..

Колхозницы подошли к Фросе. Эвакуированные продолжали работу, не слыша за шумом веялки, о чем разговор. Фрося подошла к ним и сказала:

— Александра Антоновна, пошли на другую работу… Егор Васильич велит.

Александра поставила ведро, поправила съехавший платок и спокойно сказала:

— Егор Васильевич тут не бригадир. Бригадир у нас Андрохина, пусть она и распоряжается. А ты звеньевая и должна делать то, что велит бригадир.

Фрося растерянно посмотрела на нее, покосилась в сторону Вешнева и сказала, понизив голос.

— Это правда. Только ведь он над всеми тут старший. Раз уж он сказал… Он и Матрене велит. По его всегда делается. Вам не в привычку, а мы уже знаем.

— Это не его дело. Вы должны сказать об этом Мошкову, председателю, — сказала Женя, протирая платочком глаза от пыли.

Фрося нерешительно переступила с ноги на ногу.

— Да что ж Мошкову? Разве Егор Васильичу кто укажет?

— О чем разговор? — спросил Вешнев, подходя к ним.

— Да так мы… — запнулась Фрося.

— Кто это распорядился бросить здесь работу? — спросила Александра, внутренне волнуясь от неприятного разговора.

— А в чем дело? — колюче, исподлобья уставился на Александру своими маленькими глазками Вешнев. Фрося любопытно глянула на Александру и отошла я сторонку.

— Бригадир поставил наше звено на работу здесь а никто не имеет права отменять ее указание, — жестко отрезала Александра.

— Вот что… товарищ Воронова… Вы тут, можно сказать… — он отвернулся в сторону, будто и смотреть ему незачем на такого маленького человека, как Александра. — Годков двадцать походите возле колхозного дела, тогда и послушаем ваших мнениев, а пока мы будем распорядок наводить… — сухо сказал он и, не глянув на Александру, отошел в угол амбара, пошевелил кучу отходов и, отряхивая руки, крикнул:

— Давайте, давайте! Берите ведра и пошли на сортировку!

Женя и Лена вопросительно посмотрели на Александру. Та сжала губы, передохнула от невысказанных резких слов. Поведение Вешнева вызвало у нее негодование. Для чего он сейчас снял звено и перебросил его в первую бригаду? Не говоря уже о том, что это сделано без ведома Матрены, в этом не было никакой необходимости. Первая бригада шла все время впереди и в помощи нуждалась скорее вторая.

Александра усматривала в действиях Вешнева мелочное, упрямое самолюбие. Похоже было на то, что он непременно хотел доказать свою правоту: мол, не может Матрена Андрохина хорошо работать, если он, Вешнев, решил, что она никуда не годится. Александра уже не раз слышала, как он пренебрежительно отзывался об этом «бабьем руководстве».

У Александры мелькнула еще одна мысль: новый бригадир первой бригады Федор Квачин доводился Вешневу каким-то родственником. Критикуя постоянно действия Матрены, Вешнев неумеренно расхваливал Квачина, что раньше случалось с ним очень редко.

«Нет, это так нельзя оставить!» — подумала Александра и сказала:

— Пошли. Дискуссировать тут не будем. Поговорим с воеводой в другом месте.

После работы, поужинав, Лена сует в карман газету и бежит в избу-читальню. Там ежедневно собирается молодежь. Александра поручила ей, как агитатору, читать газеты, которых в Михайловском получалось очень мало. Радио часто не работало, а всем хотелось знать о событиях на фронтах.

Приходили и так просто, пошуметь, посмеяться, посидеть при ярком свете лампы.

Лена быстро добежала до избы-читальни. Последнее время у нее на душе стало легко и как-то празднично. Она бы солгала, если бы сказала, что не знает этому причины. Предчувствие любви наполняло ее всю. В громадном мире живет один человек, который думает о ней, у которого глаза светятся счастьем, когда он ее видит, и к которому ее тянет непреодолимая сила. Что это за сила? Еще ничто не названо, ничего не сказано. И не надо. Так чудесно ожидание! Когда он зашел прошлый раз в амбар (вот уж где ему абсолютно нечего было делать!), Лена отвернулась в сторону и тихонько засмеялась от счастья. Звеньевая Фрося даже обеспокоилась, что это Максим Захарович так долго рылся в семенной пшенице, отобранной зернышко к зернышку, пересыпал с ладони на ладонь и удрученно вздыхал.

Конечно, Лена даже «не заметила», как он вошел. Она не может отказать себе в этом удовольствии — немножко поиграть в равнодушие и пококетничать. Отвернувшись, она так быстро крутила веялку, что Александра даже прикрикнула на нее.

Взбежав на крылечко, Лена потопала валенками, оббивая снег.

Как жаль, что так близко до избы-читальни. Она могла бы сейчас итти и итти, весело поскрипывая по снежной тропинке, хватая смеющимся ртом обжигающий, морозный воздух. Задохнувшись, она остановилась на пороге и блестящими глазами обвела собравшихся.

Посреди избы-читальни стоял Васька Додонов и густым басом, немного странным для такого юноши, рассказывал какой-то анекдот. Он весело обводил озорным взглядом своих слушателей — человек пять парней его возраста, окруживших его, — и старался нырнуть в прячущиеся глаза девушек, стайкой стоявших у стенки. Те отворачивались, сдерживая смех, что-то бормотали в пуховые платки, однако, не уходили. Увидев Лену, Васька иносказательно докончил свой анекдот и все грохнули смехом.

Насмешливо посмотрев на рассказчика, Лена сказала:

— Неглупый ты парень, Василий, а рассказываешь такое…

— А какое такое? — пробасил Васька, встряхнув густым, белесым чубом и лукаво поглядывая на Лену. — Это про одну барыню, как она…

— Нет! Нет! — замахала рукой Лена. — Избавь, пожалуйста.

— Газеты есть свежие, Елена Михайловна? — перестав зубоскалить, серьезно спросил Додонов.

— Есть, — ответила Лена, доставая газету из-за борта пальто.

— Девушки! Сначала послушаем, как у нас дело идет с подарками на фронт, — сказала Луша. Она развязала платок и уселась за стол. Тотчас же Ксена и еще одна девушка наперебой стали рассказывать об успехах на своем участке.

— Пельмени принимать? — спросила девушка с веснущатым лицом.

— Пельмени? Я думаю, можно, — согласилась Луша.

— А чего же? — подтвердила Ксена. — Очень даже хороший подарок! Нашим уральским если попадет, так еще какое спасибо скажут.

— Моя бабка тоже пельменей настряпала, а я к ним пол-литра добавил да махорки, — прогудел Васька.

— Несу-ут! Только загадала, так откуда что взялось. На что Фроська Косая — детей пятеро, и та принесла две пары варежек, носки и куру жареную, — весело блестя глазами скороговоркой рассказывала Ксенка. — Я куру было ей обратно — оставь, говорю, детям, а она обиделась, прямо рассердилась.

— Махорки нужно побольше! — отозвался Сенька Сыров. — А подарки послать кавалеристам.

— Еще что скажешь? Райком партии знает, кому посылать, — огрызнулась Ксенка.

— А мы с Настей обязательно две посылки для летчиков сготовим. И письмо напишем, — поднялась девушка с веснушками.

— И фотопортрет свой положи. Дескать, так и так, желаю познакомиться, — сказал Васька.

Все засмеялись.

— Умное сказал! — покраснела девушка, садясь обратно на лавку.

Луша отобрала у всех списки с перечнем подарков и велела обойти все дворы еще раз, чтобы все собрать завтра к вечеру. Лена развернула газету. Шум утих, все при двинулись поближе к столу. Тут же, как и всегда, оказался кузнец Степан. Он подсел поближе к Лене и приготовился слушать чтение.

Лена коротко напомнила о прочитанном прежде. Луша и Ксена вынули тетради, чтобы записать и рассказать в звене.

Прочитали сводку Совинформбюро.

В теплой комнате, ярко освещенной большой лампой, с чистыми, добела выскобленными полами, плохо верилось, что где-то там далеко, в эти морозные дни и ночи, не умолкая гремели бои, отбивались бесчисленные атаки и, может быть, в эти минуты, которые тихо и незаметно протекали здесь, угасала чья-нибудь жизнь, отданная для спасения Родины, и все это умещалось на другой день в короткие, скупые строчки.

Ксенка смотрит широко раскрытыми глазами куда-то мимо Лены. Она видела ружье только у лесника. Ей очень трудно представить себе картину боя: сама она накрывает голову подушкой во время грозы, так как боится грома. Но каждая прочитанная строчка наполняет ее каким-то до сих пор неведомым чувством. Оно растет и растет, это чувство, заполняет все существо и мешает дышать. Это ненависть. Впервые семнадцатилетняя Ксенка, с выцветшими на солнце бровями, ненавидит. И хотя она боится, но хотела бы быть там… Что же, она бы боялась, но никому не показала бы этого. И сама убила бы несколько фашистов, разрушивших вот эту деревню Ульяновку…

Ксена смотрит на подругу. Губы у Луши сжаты, а глаза гневно устремлены вперед. Ксена тоже строго поджимает свои пухлые губы, которые всегда слегка полураскрыты. Степан просит Лену еще раз прочесть цифры потерь врага. Он весь подается вперед и, откинув наушники шапки, настороженно вслушивается в короткое сообщение.

— Так, так… На поле боя противник оставил тысячу пятьдесят трупов… — повторяет он с удовлетворением. — Ты, скажи, какая их гибель! Бьют, бьют, а он все прет.

— Подожди, Степан Степаныч, вот как пойдем мы воевать, тут уж он не выдюжит! Верно, Сенька? — Васька бьет по плечу Сеньку Сырова, но тот только вздыхает, вспоминая про свои шестнадцать лет.

Девушка, сидящая в самом углу комнаты, устремляет на Ваську тревожный и ласкающий взгляд. Поймав его, Васька еще больше хорохорится и пугает:

— Через три месяца восемнадцать — и пожалуйте! Винтовочку в руки и пошел. Очень даже просто. Я себе план определил: сто фашистов уложить, никак не меньше.

В углу жалобно затрепетали ресницы, и взгляд, восхищенный и печальный одновременно, никак не может оторваться от растрепанного Васькиного чуба и от всей его фигуры в лихо распахнутой ватной куртке.

— С эдакими навоюешь! — машет рукой Степан.

— Тише, Додонов, — строго останавливает Луша, — не перебивай.

Она уже не смущается, как в первые дни, с этими ребятами и умеет так посмотреть, что шутник сразу вянет и неловко ерзает на месте.

Лена находит заметку о том, как фашисты свирепствуют в одном оккупированном селе на Украине. Луша прерывисто, глубоко вздыхает.

— Слушать невозможно! В советской деревне да вдруг фашисты. Председателя колхоза повесили… Да ведь что. Детей малых на штыки повздевали. Это на нашей-то земле. На нашей! — кричит она.

В комнату заходит Тонка. Она останавливается на пороге, вся свежая, румяная от мороза. Челка блестящих каштановых волос небрежно разметана у нее по лбу, глаза искрятся, играют, неизвестно с какой радости. Такая она всегда. Никакой радости у нее нет, а такой уж характер, будто всегда у нее внутри камелек топится.

Обозрев присутствующих прищуренными хорошенькими глазками, Тонка тихонько протолкалась вперед и прилепилась на краешек скамьи, тесно прижавшись к Ваське. Тот потеснился, что-то заворчав, и Тонка ответила смешливым шепотком.

Дочитали газету, но расходиться не хотелось. Лене тоже не хотелось уходить из этой теплой светлой комнаты, из тесного кружка молодежи. Впереди еще длинный зимний вечер.

— Ну, что ты? Прямо задушила человека! — отклонился от Тонки Васька и глянул с беспокойством в угол.

— Уж и посидеть близко с тобой нельзя, — промурлыкала Тонка. — Ужасно люблю молодых людей, которые интересуются стихами. Лена! — громко крикнула она на всю комнату. — Правда Василий похож на Сергея Есенина?

Она близко заглянула ему в лицо.

— Ну тебя. Отвяжись! — сердито прогудел Додонов.

— До чего стишки у него хорошие! У Есенина, говорю…

— Панихида твой Есенин, — сказал Васька, решительно встав со скамьи и сворачивая цыгарку.

— У него, кроме Маяковского, никого нет, — крикнула Ксенка, засмеявшись.

Васька опустился на корточки перед печкой и, пуская дым в приоткрытую дверцу, сказал:

— Ясное дело — против Маяковского никого нет.

— Прочти, Вася!

— Прочитай «Хорошо»!

— Про Ленина! — наперебой выкрикивали в комнате.

— А ну, Василий, — пригласил Степан.

— Пожалуйста, Додонов, — попросила Лена.

Это повторялось чуть ли не каждый вечер.

Маяковский был Васькиной страстью. Декламировал он с любовью и восхищением, выговаривая остро отточенные фразы. Других поэтов не признавал, прозу тоже читал неохотно.

Став посреди комнаты, Васька звучным басом прочел отрывок из поэмы «Хорошо».

Степан восхищенно закрутил головой, и натужный смех, как бой в старых, испорченных часах прорвался сквозь хрип и сипение из его груди.

— От ить, какой человечище! Шагал по земле, как полный хозяин. Улица, грит, моя, дома — мои, мои депутаты… Ах-х-х, ловко!

— Ребята! — крикнула Луша и заблестела глазами. — А ведь правда так бывает? Идешь — и все тебе хорошо. И то, что снег лежит на улице, и то, что воздух кругом… и небо, и… все!

— Ведь правда? Правда? — схватила ее Лена за руку.

— Вася, дай, слышь, почитать, — дергал Ваську за рукав Сенька Сыров.

— У него выпросишь, — обиженно протянула Ксена.

Разошлись с шумом и смехом, и некоторое время в морозном воздухе перекликались их молодые, звонкие голоса.

Лена быстро сбежала с невысокого крылечка и почти столкнулась с Рожновым. Он шел, заложив руки в карманы пальто, и, увидев Лену, сразу остановился.

В этот вечер, закончив переписывать начисто свою «Памятку», он долго листал «Войну и мир» — листал, а не читал, так как все время было ощущение, что он куда-то опоздает. Наконец, уверил себя, что нужно пойти в контору колхоза, кстати, он будет проходить мимо избы-читальни и… там, наверное, собрались все слушать сводку. Сейчас же среди «всех» он увидел ярко только одну, с нежным овалом удивительно белого лица, с длинными пушистыми ресницами и огромными черными «очами» — так, кажется, говорят у них на Украине?

Все чаще вставал перед ним образ этой молодой женщины. Он видел ее на работе, когда она озабоченно, со смешной старательностью хлопотала у веялки, или носила тяжести, чуть запыхавшись и раскрасневшись; до него доносился ее веселый смех, и однажды он слышал, как она пела украинские песни, протяжные, грустные, видно, тосковала по своей Украине…

Она не сдавалась, эта черноглазая. У нее отняли дом, привычный труд, приехала она в одних босоножках, легком осеннем пальтишке, с тоской об ушедшем муже и с первого же дня взялась за работу. Кажется, она сделала это не очень охотно, усмехнулся Максим Захарович, вспомнив нетерпеливые и небрежные движения Лены в первый день, когда он ее увидел за подчисткой тока. Рожнов вышел из дому и у избы-читальни чуть не столкнулся с Леной.

— Добрый вечер.

Лена ответила на приветствие Рожнова и отступила немного в сторону. Сердце так сильно забилось, что ей показалось, он может услышать.

Обменялись незначительными фразами.

«Отчего я так волнуюсь?» — подумала Лена. «Сейчас нужно попрощаться и уйти».

Но вместо этого они оба одновременно повернули в одну и ту же сторону, совсем не туда, куда нужно было итти Лене, и не к конторе колхоза, куда так спешил Рожнов. Они вышли к колхозным амбарам, стоявшим за пределами улицы, потом оказались у реки, потом опять у амбаров. Было морозно и темно, и поэтому Максим Захарович поддерживал Лену под руку, а его теплые рукавицы опять грели ее руки.

Они рассказывали друг другу о своей жизни и было немножко досадно и больно, что каждый из них прошел уже такой значительный жизненный путь, не подозревая о существовании другого.

Прощаясь, он опять слегка пожал ей руку и как бы в задумчивости задержал ее в своей. И Лена почувствовала, как что-то большое, радостное и в то же время волнующее мучительной неопределенностью входит в ее жизнь.