Лена спряталась от ветра между двумя скирдами и, вырыв ямку в соломе, уселась, поджимая под себя зябнущие ноги. Стало тепло, но не надолго. Короткое пальто не прикрывало ног, и холодок, просачиваясь сквозь солому, охватывал все тело. В конце концов она совсем замерзла. Тогда она разгребла солому, поднялась и, притопывая ногами, начала быстро ходить вдоль скирды, с досадой поглядывая на дорогу. Смеркалось. На току, кроме нее, никого не было. По окончании работы Дарья попросила ее подождать сторожиху. Минуло уже больше часа, но никто не шел. Между тем, поднялся холодный ветер, закружил полову, потащил охапки соломы с верха свежесложенной скирды. Лена пританцовывала, втягивала голову в воротник, прикладывала ладони к ушам, чтобы не так дуло. «Вдруг совсем не придет?» — думала она. Но вскоре на дороге показалась неуклюжая фигура, смешно размахивающая длинными рукавами тулупа. Она медленно подвигалась вперед. Лена быстро пошла ей набстречу.

Почти стемнело, когда она поднялась на большой холм, километрах в шести от деревни. Поеживаясь от холоду она пошла быстрее. Услыхав за спиною хриплый гудок, она обернулась и сошла с дороги.

Газик опередил ее на несколько шагов и остановился. Максим Захарович высунулся из кабинки и, всматриваясь в темноту, крикнул:

— Кто там? Садись, подвезу. — Рассмотрев Лену, он удивленно спросил: — Это вы? Откуда?

— С работы, поджидала сторожиху. Женщины ушли доить коров, а меня оставили. Вот счастье, что вы меня нагнали! А у меня еще подошва оторвалась, — весело объявила Лена.

Максим Захарович покачал головой, распахнул дверцу и указал на место рядом с собой.

— Садитесь. Пимы надо. Так не годится… Озябли?

— Уже немного согрелась… — сказала Лена, пряча руки в рукава пальто.

Максим Захарович снял меховые рукавицы и подал ей.

— Одевайте. Грейтесь.

Лена поблагодарила и надела, с удовольствием шевеля пальцами в теплом меху. Они помолчали. Максиму Захаровичу хотелось повернуться и посмотреть в лицо этой приезжей. Они встречались уже несколько раз и каждый раз его тянуло рассмотреть ее поближе. Неделю тому назад он даже зашел в избу-читальню и подсел послушать радио, хотя приемник был у него и дома.

— Ну что нагрелись? — изрядно помолчав, спросил он.

— Да, здесь тепло.

— Ну, а если тепло… так мы вот… закурим и поедем дальше… — он притормозил машину и, преодолевая какую-то одеревянелость в шее, повернулся к Лене. Неторопливо насыпав махорку и скрутив цыгарку, он полез в карман за спичками, придумывая о чем бы заговорить.

— Откуда вы едете? — спросила Лена.

— Из Гуляйского. Ну как, привыкаете у нас? — спросил он, зажигая спичку и прямо глядя на Лену.

— Привыкаем. Сегодня я даже норму выработала. Скоро будем настоящими колхозницами… Только есть много стали, ужасно как все время есть хочется… Мы все растолстели.

— Да, у вас хорошее… хороший вид, — неподвижно глядя в лицо Лены, сказал Максим Захарович.

— Прикуривайте, у вас спичка гаснет.

Он смял пальцами остаток тлеющей спички и зажег другую. Закурил и опять додержал спичку до конца, задумчиво глядя на Лену, потом, спохватившись, что это невежливо, круто повернулся и тронул руль. Лена, неловко двигаясь под его взглядом, отсела подальше.

«Молчит и смотрит… Любезно, нечего сказать!» — подумала Лена. Только сейчас ей пришло на ум, что несколько дней тому назад в избе-читальне он точно так же молчал и смотрел на нее. Он тогда зашел минут на пять и, не выслушав до конца сообщение, ушел. Она украдкой посмотрела на возникающие в красноватых вспышках папиросы высокий лоб, гладко выбритый подбородок, морщины у глаз, спокойно сжатые губы и ей почему-то захотелось сказать какую-нибудь чепуху, пошутить и растормошить этого большого, серьезного человека и посмотреть, рассердится ли он на нее. Но она только посмеялась про себя этой взбалмошной мысли.

Помолчав некоторое время, Максим Захарович заговорил о курсах трактористов, на которых скоро должны были начаться занятия, вспоминал прекрасных трактористов, ушедших в армию, хвалил какую-то Глашу из Гуляйского, которая быстро освоила комбайн. Пошутил — не надумала ли Лена поступить на курсы? Потом вдруг спросил, пишет ли ей муж.

— Нет, не пишет, — сказала Лена и добавила: — У меня нет мужа.

Максим Захарович что-то промычал и, помолчав, спросил:

— Умер?

— Нет… — Лена запнулась и, досадуя сама на себя за откровенность, сказала: — Ушел он от меня…

Она всегда, когда ей задавали этот вопрос, собиралась соврать и всегда говорила правду. Она скорее почувствовала, чем увидела в темноте, что Рожнов повернулся и посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вот, простите, не понимаю Елена… Михайловна, кажется?

— Михайловна, — ответила Лена.

— Не понимаю, как это уходят, приходят? Вы-то любили его? Хотя, извините за такой разговор…

— Нет, ничего… Да, я любила его.

— Стало быть, он вас не любил?

— Он? Нет, он тоже сначала любил меня…

Максим Захарович покачал недоверчиво головой и мягко, но настойчиво сказал:

— Это вы не разобрались. Не может того быть, чтобы человек любил по-настоящему и ушел, да еще когда его любят…

— Не знаю, — неохотно ответила Лена и вздохнула. Ей был неприятен этот разговор. Показалось, что Рожнов стал хуже о ней думать, узнав об уходе мужа. Почему он так старался доказывать, что муж ее не любил? Разве он думает, что ее не могут крепко любить?

Они опять надолго замолчали. Потом, когда Лене уже потеряла нить разговора, Рожнов не отрывая взгляда от дороги, снял руку с руля и, слегка тронув ее за рукав пальто, сказал:

— А вы знаете-ка что? Вы живите и делайте все, что жизнь велит. Она, брат, замечательный лекарь! Кажется, вот какое горе. Камнем тебя придавит к земле, дышать больно, слова человеческие забудешь… — Максим сердито кашлянул.

— Да, я знаю, — у вас большое горе, — тихо вставила Лена.

— У меня горе, у старухи Сычевой горе — сына единственного на войне убили… Много сейчас горя по земле нашей ходит… И не наше горе большее, так-то Елена Михайловна!.. А вот пимишки вам нужно скатать. Можно ли ходить теперь в таких туфельках? Простынете… Что, Мошков шерсти не дает?

— Нет, я не обращалась.

— А вы обязательно обратитесь. Не сегодня-завтра выпадет снег. У нас зима — у-у! — не балует!

Возле избы Матрены он помог Лене выйти из машины и, приняв от нее рукавицы, шутливо взял ее обе руки в свою.

— О! Нагрелись. Только руки у вас никудышные.

— Почему? — со смехом потянув свои руки, спросила Лена.

— Больно маленькие… А? — Он крепко сжал ее пальцы и, посмеиваясь, вопросительно поглядел на нее.

— Не маленькие… — неловко отшутилась она, выдергивая пальцы и отходя к воротам.

— Спокойной ночи и приятных сновидений. Зашли бы когда-нибудь к сестре по-соседски… вы и ваши подруги…

Лена промолчала, а он поспешно добавил:

— Меня-то почти никогда не бывает дома, а сестре скучно, любит она о книжках поспорить, о политике… Заскучала она совсем у меня.

Лена быстро вбежала в избу, чувствуя неловкость и смущение от этой встречи. В избе, кроме Шурки и Владика, никого не было. Александра и Женя ушли в избу-читальню слушать радио. Развязав платок, Лена, не снимая пальто, присела на лавку, разглядывая кончик платка и неопределенно усмехаясь. Бросив взгляд на стол, она потянулась за зеркальцем и, рассмотрев свое лицо, облегченно вздохнула.

«Нет, нельзя сказать, что она постарела или подурнела за это время. Наоборот. Лицо посвежело и приобрело замечательный румянец во всю щеку. Поставив на место зеркальце, Лена заметила письмо. Она прочитала внизу адрес: «В/ч . . . Николай Бойченко». Жене от мужа… Вот обрадуется!» Лена, вздохнув, положила конверт и медленно разделась. Обедая, она еще раз усмехнулась, вспомнив серьезный и восхищенный взгляд Рожнова и его поспешное, испуганное движение к рулю, когда она нетерпеливо отодвинулась к дверце кабины.

Вскоре вернулись из избы-читальни Александра и Женя. Они заметили, что Матрена сидела в кухне, против обыкновения, ничего не делая. Ничего не делала и сидевшая в горнице Лена. Переглянувшись с Женей, Александра весело спросила:

— В чем дело? Наши хозяйки в меланхолии? Неужели все переделала? — шутливо обратилась она к Лене.

Лена молча пожала плечами.

— Что это? Письмо? Мне? — покраснела и сразу же побледнела Женя, кинувшись к столу. — От Николая… — ослабевшим голосом сказала она, бережно держа конверт и не спуская с него глаз. — От мужа, да, — прошептала она на вопрос Матрены, появившейся в дверях.

— Ну, вот! Нашелся, значит? А ты горевала, — шумно обрадовалась Александра.

Лена вздохнула и потянулась за шитьем. Муж нашелся, но не у нее…

Женя со счастливым видом, шепча, читала письмо, Александра бесцеремонно заглядывала через ее плечо.

«Женюша… переменил часть, твои письма получил только сегодня»…

— Ну что? Жив? Здоров? — нетерпеливо опросила Александра.

— Здоров… участвовал в боях… — кривя от волнения губы, ответила Женя.

Сколько радости может принести измятый клочок бумаги! Будто жарким ветром овеяло и согрело душу, отпустило сердце, сжатое постоянным ожиданием беды.

Посмотрев на дату, Женя слегка померкла. Письмо было написано месяц назад… Ну, нет! Она не будет об этом думать. Забыв о сне и об усталости, Женя подсела к Лене и тоже занялась починкой белья. Ей хотелось поговорить о Николае, о том, как они любят друг друга. Переполненная радостью, она забыла, что Лена страдала от ухода мужа и что этот разговор ей неприятен.

Александра вышла в кухню к Матрене. С тех пор, как Матрена стала бригадиром, она внимательно и сочувственно наблюдала за ней. Она замечала, что работа у Матрены не очень ладится и не столько от незнания дела, сколько от недоверия колхозников, особенно мужчин, и от назойливой опеки старика Вешнева.

Александра, вначале одобрявшая деловитость Вешнева, скоро заметила, что его диктаторство вносит путаницу и часто мешает работе. Она привыкла быстро реагировать на всякие непорядки и несколько раз уже делала замечания Вешневу. Тот выслушал ее с удивлением и едва скрытой насмешкой. Из разговора с Рожновым, она поняла, что райком партии рекомендует секретарем парторганизации ее, в Михайловском вместе с нею осталось четыре коммуниста. Тем более, она должна была вмешаться в колхозные дела.

— Ну что, Ильинична, как дела? — спросила она, присаживаясь за стол напротив Матрены.

— Дела, как сажа бела, — невесело пошутила Матрена.

— Как с пшеницей? Много еще копнить осталось? — спросила Александра.

Матрену тронул участливый тон Александры и ей захотелось посоветоваться, облегчить душу. Она подалась к Александре и, озабоченно нахмурив брови, ребром ладони с натугой что-то отодвинула от себя на столе.

— Вот так подумать, Саша: где их взять работников-то? Каждого надвое не расколешь?

— Не расколешь, — серьезно подтвердила Александра.

— А бригадир — отвечай: почему то не сделано, то не успели.

— Бригадир отвечает, — все так же серьезно ответила Александра.

— Я об том и говорю. Голова у меня кругом идет. Ты посмотри, что делается: начали копнить пшеницу на Ручьевской дороге, а тут нужно было в обоз людей послать, хлеб везти. Сняла с пшеницы — направила в обоз. А у самой аж сердце заходится, как посмотрю на ту пшеницу. Теперь они вернутся самое меньшее через четыре дня.

Лицо Матрены было необычно расстроенным и взволнованным и она этого не скрывала, дав волю себе тут, дома, не на глазах у людей.

— Снимут меня, Саша? А? Как думаешь? Вот сраму-то будет! Скажут: баба, она баба и есть.

Александра потянулась к ней через стол и так же серьезно сказала:

— Обязательно снимут. И назначат председателем колхоза.

— Такое скажет! — улыбнулась Матрена.

— Быть, быть тебе, Матрена Ильинична, председателем колхоза! Вот попомни мое слово, — продолжала Александра. Матрена отмахнулась от нее, посмеялась.

— А где же все-таки людей взять?

Александра задумчиво пошевелила на столе крошки и, подумав немного, спросила:

— А почему служащих не мобилизуете? Я вот смотрю: продавщица сидит у вас в магазине мерзнет, бухгалтер сельпо в конторе у печки греется… В сельсовете сидит деваха, стены разглядывает, председатель сельпо ходит по деревне, скучает… А жены? Агрономова, милиционера, бухгалтерова, Рожнова сестра? Видишь, сколько людей! А на сепараторном? Что им там сейчас двоим делать?

— Быстро ты их сосчитала… — беззвучно посмеялась Матрена. — Они, видишь, к своим местам приставлены. Сидят, это верно…

— А ты бы пошла к Вешневу, Рожнову и предложила собрать всех служащих да жен и послать на работу в колхоз на недельку, другую… Верно?

— Зачем не верно? Только ты знаешь ведь Егор Васильевич какой? Не твое это, скажет, дело… Вот ты бы ему обсказала все. А оно правильно — человек двадцать собрать эдак-то… — Матрена оживленно посмотрела на Александру, она уже прикидывала, куда расставить этих двадцать человек.

— Я человек чужой и работаю без году неделя… А ты вот пойди и скажи Вешневу… Ведь у тебя, ты подумай, Матрена, должность какая высокая! Бригадир. Это все равно, как у нас на заводе, скажем, начальник цеха. Ты гордись своей работой. И знаешь, Ильинична, тебе бы надо побольше, что ли, строгости такой, для начальства оно ничего, не мешает…

Матрена махнула рукой и негромко засмеялась. В смехе лицо ее молодело и хорошело, словно с тридцати пяти лет соскакивало сразу годков восемь. Только смеялась она редко.

Рассмеялась она оттого, что Александра сравнила ее с таким большим начальником. Цех! Это ж, большая махинища, вроде тех труб и железных башен, которые она видела в Магнитке, проезжая мимо завода. Настоящим бригадиром она себя еще не чувствовала, иногда ей просто казалось, что она все та же звеньевая, только большого звена.

— Да! Да! — серьезно и убежденно подтвердила Александра и добавила. — С колхозницами не препирайся, не надо, а если нужно, то и взыщи с какой, на правление вытащи. В большом деле со всеми не поладишь, каждому хорошей не будешь. А работать сейчас много нужно. — Она опять задумчиво потрогала крошки и, вглядываясь во что-то перед собой, рассказала Матрене, как у них на заводе ремонтировали домну № 2, как рабочие, мастера и инженеры две недели не уходили с завода, устроив в красном уголке общежитие, где спали три-четыре часа в сутки…

— Хорошо! — говорила в горнице Лена, кладя шитье на колени и откидываясь к стенке. — Ты говоришь, что можно любить только одного. Ну вот, я любила его, одного… Ну и что ж? А он взял да ушел. Куда мне теперь эту любовь? Вот твой Николай… Понравится ему какая-нибудь другая…

Женя, протестуя, повела плечами, но потом спокойно усмехнулась. Лена вспыхнула, увидев это немое отрицание.

— Ты даже не допускаешь этой мысли? Ну конечно! Я тоже не допускала. Я тоже думала, что это на всю жизнь. И я любила его, очень любила, может, и на всю жизнь… Ну, а теперь как же? Я еще молода и я хочу любить настоящего, живого человека, а не тень прошлого… И я хочу, чтобы любили меня.

— Значит ты не любила мужа, — тихо, но упрямо сказала Женя, низко склонив к шитью светловолосую голову.

Лена горько сжала губы и насмешливо посмотрела на нее. Она не любила! Эта фантазерка думает, что только она умеет любить. Пожав плечами, она вскинула на Женю свои большие черные глаза:

— Интересно знать, что бы ты стала делать, оставшись двадцати шести лет одинокой?

— Не знаю, — подумав, призналась Женя.

Конечно, теоретически она допускала мысль, что можно забыть любимого человека, ну скажем, через пять лет… нет, семь, десять лет, но сердцем она этого не понимала. Ну, как бы это она могла забыть Коленьку? И ей было странно слышать, что Лена, спустя полтора года после ухода мужа, думает о другой любви.

— Ты вот получила письмо от мужа… — с ревнивой ноткой в голосе сказала Лена. — Небось, спрашивает, здорова ли, хорошо ли тебе, беспокоится… А кого интересует мое здоровье?

Она грустно усмехнулась, потом, встав с лавки, заломила руки за голову и, мечтательно, глядя в одну точку, сказала:

— Нет, я решила больше не вспоминать о прошлом. Расстраиваешься, не спишь по ночам… А женщины от горя быстро стареют. — Она сказала это подчеркнуто легкомысленным тоном, уголком глаза косясь на Женю.

Та молча пожала плечами, вежливо усмехаясь. Лена опять села напротив и, беря в руки шитье, сказала в раздумье:

— Знаешь, когда началась война, я подумала, что все личное теперь такое незначительное. Мне было даже стыдно сказать кому-нибудь, что я несчастна оттого, что меня оставил муж, перестала носить нарядные платья и смотреть в зеркало. Но иногда ведь хочется и повеселиться и одеться… Хочется любить…

Она вопросительно взглянула на Женю.

Женя помолчала, спрашивая себя, так ли она чувствует, как Лена. Да, пожалуй… Временами ей хотелось надеть красивое платье, хорошие туфли. Так приятно быть хорошо одетой. И она хочет, чтобы ее любили… Чего бы только она не сделала, кажется пешком дошла бы, только хоть часок побыть с Колей! Да, все это в ней было, и ей не было от этого стыдно. Но все эти желания и чувства были у нее сложены и заперты, как хорошее платье в сундук до праздника, до того дня, когда его можно будет одеть. Другое чувство постоянно тревожило ее — нечто похожее на угрызение совести.

Было это похоже на один случай в ее детстве. Однажды мать заболела. Она еле двигалась по комнате и попросила ее помыть полы. Женя в тот день собралась итти на детский спектакль в поэтому наотрез отказалась. Мать грустно на нее посмотрела и сказала: «Ну, ладно, иди. Я сама как-нибудь»… Выйдя за дверь, Женя тут же хотела вернуться, но потом, внутренне страдая, и в то же время жестоко, как это иногда бывает с детьми, подумала: «Ну и мой, раз ты такая упрямая! Как будто нельзя завтра». На спектакль она пошла только из упрямства, никакого удовольствия зрелище ей не доставило. Она с болью и стыдом думала, как мать, с трудом ползая, моет полы… Не досмотрев до конца, она убежала домой. Полы были вымыты, мать, бледная и измученная, лежала на диване. Задыхаясь от горя, Женя зарыдала и бросилась к ней просить прощения. Мать, конечно, сразу же простила, но сама она не простила себе этого, и такой глубокий след оставило это маленькое происшествие в ее детской душе, что с тех пор она никогда не позволяла, чтобы кто-нибудь принимал на себя то, что должно было лечь на ее плечи.

Теперь на работе в колхозе ей уже не было так тяжело, как в первые дни, и начинало казаться, что она делает какое-то обычное довоенное дело в то время, когда на фронте люди отдают свою жизнь за спасение Родины. Разве она не могла бы сделать что-нибудь большее?

Посмотрев на Лену ясным взглядом своих небольших зеленоватых глаз, она сказала:

— Да, конечно. Ведь мы остались такими же людьми и желания у нас те же. Нельзя же переделать человека так, чтобы он не хотел радости, не стремился к личному счастью! Только разве можно быть счастливыми теперь, когда на нашей земле враги? — недоуменно спросила она.

— Я знала, что ты так ответишь, — сказала Лена, слегка постукивая пальцами по столу с едва заметной усмешкой.

— О чем спор? — сказала Александра, входя в горницу.

Обе помолчали, потом Лена, повернув к ней лицо, сказала все с той же усмешкой:

— Можно ли быть счастливой, когда идет война?

— Трудновато… Но если твое счастье не мешает, а помогает бить врагов — можно, — смеясь, разрешила Александра.

Женя лукаво поглядела на Лену. Что, мол, устраивает тебя такой ответ?

Лена смущенно улыбнулась. Конечно, Александра права. Это большое счастье для всех. Но она хотела услышать другое. Ей казалось, что теперь существуют никем не утвержденные, но всеми молчаливо принятые нормы поведения: что можно желать лично для себя и от чего следует бесповоротно отказаться, а она одна чего-то не понимает и, наверное, делает все не так, как нужно… Ее мучила эта мысль, и Лена с уважением смотрела на оживленную и праздничную Александру, чувствуя, как это не раз с ней бывало, некоторое удивление перед строгим порядком, царившим у той в душе, благодаря которому, она жила, не споря с собой, и как видно, не насилуя себя ни в чем.

Зашла Матрена расспросить, что сообщили по радио. Александра рассказала.

Было уже поздно. Повизгивал за окном ветер, царапаясь в стекла снежной крупой, тепло из избы повыдуло, и женщины сидели, закутавшись в платки, освещенные мигающим огоньком небольшой керосиновой лампы, говорили о войне, старались угадать тот день, когда радио сообщит весть об освобождении советских городов, и война завершится нашей великой победой.