Степана Сырова призвали в ряды Красной Армии. Молча он собрался: сходил в жаркую баню, переоделся в чистое, посидел с семьей в последний раз у самовара, шумно втягивая горячий чай и слушая советы жены. Только, видно, плохо слушал, потому что на ее вопрос, класть ли ему вторую пару варежек, он вдруг поднял голову и, подмигнув, старшему, Сеньке, сказал:
— В кавалерию ба? А?
Пятнадцатилетний Сенька ответил:
— А ты попросись.
Мать сердито глянула на Сеньку, молча вздохнула и принялась убирать со стола посуду. В контору колхоза Степан зашел уже как гость. Присев сбоку стола, поглядывал на поважневшее и неуверенное лицо Ивана Мошкова, нового председателя.
Егор Васильевич дробной походкой прохаживался по комнате и вводил Мошкова «в курс». Иван Мошков внимательно слушал Егора Васильевича, изредка приглаживая свои реденькие волосы песочного цвета и вставляя время от времени свои замечания и предложения, которые старик Вешнев тут же опровергал, не дослушав. Случалось, что через некоторое время он сам предлагал то же самое, тогда Мошков оживленно поворачивался и говорил:
— Вот, вот! И я это самое говорю.
Егор Васильевич с покровительственной усмешкой отмахивался: что, мол, ты там говоришь! Ты вот слушай…
В контору вошла колхозница с кнутом в руке и озабоченно спросила, обращаясь к Мошкову:
— Ты, Иван, велел, што ль, две пары запрягать сено возить?
— Велел. А что?
— А Ефим только пару дал…
— Скажи, чтоб дал. Не то пущай зайдет сам. — Колхозница повернулась итти.
— Постой, постой! Это как же лошадей на сено определили? А хлеб возить? — сердито поглядел на Мошкова Вешнев, останавливаясь посреди комнаты с заложенными за спину руками.
— А я утром договорился с Тимофеем, берем трех сельповских лошадей пока… — неуверенно ответил Иван, поглядывая на напыжившегося старика. Тот стоял колючий, помигивая маленькими глазками и подыскивая возражения.
— Сельповские, значит? Они за товаром должны в район ехать… Да и лошади у них… Кобыла хворая, ее и запрягать нельзя, — недовольно пробурчал он, возобновляя свою прогулку по комнате.
«Тоже распорядитель… второй день, как назначен, а уж поди ты… Не согласовавши…» — ревниво думал он, досадуя на себя, почему же он сам не предложил использовать сельповских лошадей, стоят ведь без дела.
Степан поднялся.
— Ну, пора, стало быть… Я, значит, прошу тебя, Иван, и тебя, Егор Васильевич, чтобы, значит, бабе моей в случае чего… лошаденку за дровами или что… помощь какую…
— Это не сомневайся! — сказал Мошков, потряхивая руку.
— Поможем! Чего там, — отозвался и Вешнев.
Они проводили Степана до избы, постояли немного, потом все вместе зашли в избу, а через некоторое время оттуда выскочил Сенька и с пустой пол-литровкой помчался к лавке сельпо.
Полчаса спустя, к конторе колхоза подъехала эмтеэсовская грузовая машина. В этот день семь человек уезжали в армию, среди них председатель колхоза Степан Сыров, Андрей Сыров, секретарь парторганизации, бригадир первой бригады Сторожев.
Жены собрались проводить мужей до Магнитогорска. Вокруг машины стояла многочисленная родня и знакомые, почти вся деревня. Никто не плакал, но тревожные любящие глаза неотрывно смотрели на отъезжающих. Жена Андрея Сырова, низенькая, полная женщина, все теснилась поближе к мужу, но его окружила чуть ли не вся мастерская МТС. Максим Захарович уж в который раз тряс ему руку и говорил:
— Ну, будь здоров. Смотри там! Докажи, как воюют уральцы!
И они опять заводили разговор о тракторах, об экономии горючего.
— Ты присмотрись к Григорию, — говорил Андрей Сыров. — Из него хороший тракторист выйдет. С него только глаз спускать нельзя, контролировать надо, лоботряса.
— Присмотрюсь, — отвечал Рожнов.
Андрей отыскивал глазами глаза жены, и в это короткое мгновение, когда их взгляды встречались, они успевали сказать друг другу что-то свое, безмерно-нежное и заботливое.
Дарья топталась возле Сторожева и все напоминала:
— Так уж ты, пожалуйста, Михайла, если встренешь моего Семена, ты его уговори: пущай кутает грудь… Грудь у него слабая…
В стороне от всех прощались молодой парень и девушка. Прислонившись к забору и низко наклонив головы, они стояли друг против друга и шептали, шептали, не замечая окружающего.
— Ну, бабочки! Долгие проводы — лишние слезы, — крикнул Егор Васильевич. — Заводи, Николай!
Людей набралась полная машина. Пофыркав на месте, она стремительно вынеслась на улицу и скоро скрылась за поворотом. Медленно разошлась толпа, и долго еще глаза многих были устремлены в ту сторону, где скрылась машина, будто в надежде угадать судьбу уехавших.
На другой день Егор Васильевич, похмыкивая, послал сельсоветскую сторожиху за Матреной Андрохиной. Та пришла настороженная, с некоторым испугом в глазах: «Не о Петре ли чего, господи?..».
Егор Васильевич с веселым лицом восседал за председательским столом. Не заметив на столе никакой бумажки, Матрена облегченно вдохнула и, садясь на лавку, спросила: «Звал, что ли?».
— Звал. Садись поближе. Разговор будет серьезный.
Матрена молча пересела к столу. Егор Васильевич прищурился на строгие губы Матрены, оглядел всю ее высокую фигуру в мужнином суконном пиджаке и, притушив улыбочку, начал говорить, похлопывая ладонью по столу:
— Вот вить какое дело, Матрена. Мужиков в колхозе, считай, не осталось… А колхозную работу не остановишь, еще пуще прежнего работать надо. Воинов наших кормить надо? То-то… А на ком вся работа теперь? На вас, на женщинах. Выходит, вам и вожжи в руки. Погоняй, вези, значит… Вот теперь, Иван председателем, а за место его бригадира нужно. Кого поставишь? Обсудили мы тут и решили… Становись, значит, за бригадира! — громко прихлопнул по столу ладошкой Егор Васильевич.
— Приду-у-мали тоже! — скупо усмехнулась Матрена, вся порозовев от внезапного волнения. — Когда это были у нас бабы бригадирами?
— Не были, это верно. А вот теперь, стало быть, становись.
— И что скажешь, Егор Васильевич? Какой с меня бригадир? Чего понапрасну калякать.
Матрена сердито махнула рукой и отвернула покрасневшее лицо. Внутри ее что-то напряженно сжалось, она сама не могла понять, то ли рассердилась, то ли была радостно испугана необычным предложением.
Вешнев, помаргивая глазами, с ухмылочкой поглядел на ее закрасневшееся, помолодевшее лицо, на пуховую шаль, съехавшую на затылок и открывшую блестящие гладко причесанные волосы, и подумал с веселой ехидцей: «Да уж какой с тебя бригадир, это верно. Так только это, Максим Захарыч, зря, все на мою шею…».
А вслух сказал, повышая голос, весело подбадривая:
— Ничего, научишься! Поможем, если что… Я вот — пожалуйста, во всяко время, спрашивай, значит.
— Да ты что? Взаправду, что ли, Егор Васильевич? — усмехнулась Матрена. — Сро-оду не пойду! Какой с меня бригадир? Нашли тоже… Да и девчонка у меня… корова… И не понимаю я в этих делах, бригадирских-то. — Она встала и, поправляя шаль, направилась к двери.
— И-и-и… Постой, постой! «Девчонка», «корова»… Велико хозяйство!.. Ты вот чего: сегодня ввечеру, давай, приходи на заседание правления колхоза, там, значит, разберемся…
Матрена, строго сжав губы, вышла из сельсовета.
Поздно вечером, возвращаясь с заседания правления, она не могла понять, как это так случилось, что она согласилась стать бригадиром. Ведь когда шла на заседание, твердо решила: «Отопрусь! Такую работенку сыскали… По мне ли?»
А когда стал говорить Максим Захарыч и про войну, и про колхоз, и про женщин, как должны работать, то и отпираться стало как-то неладно, будто она может работать, а не хочет и только цену себе набивает, заставляет просить себя все собрание. А ведь она вправду не может и вот дуром ляпнула — согласилась, а теперь напутает все, осрамится…
Скинув ватник, Матрена беспокойно оглядела кухню, будто в гости пришла, и, шепча, и вздыхая, вытащила ухватом горшок со щами. Машинально налила миску и села к столу ужинать. В это время она уже всегда спала безо всяких мыслей, крепко устав за день на работе. Сейчас же спать ей совсем не хотелось.
«Хоть бы посоветоваться с кем, поговорить бы… Вот с Петром бы… Оно верно, в других местах — вот Александра читала ей в газете — есть бабы и бригадиры и председатели колхозов. Ну, так тех, небось, учат спервоначалу или сами они знающие…».
Матрена болтала ложкой щи, уставившись в миску и не чувствуя голода. Все было тревожно, непривычно, неясно — завтрашний день нужно было начинать совсем по-иному, чем всегда. Самой-то работать уж не нужно, только наказывать да смотреть за всем, чтобы все толком было сделано да в срок.
Прерывисто вздыхая, Матрена в волнении потирала свои полные загорелые руки, перебирая в памяти все, что ей вечером объяснял Иван Мошков.
Спала она мало. Чуть только засинело в окошке, как она вскочила и, накинув юбку, стараясь не стучать ухватами и горшками, завозилась у печи. Кизяк, заложенный с вечера в теплую печь, хорошо просох и быстро разгорелся.
Пожимая от холода голыми плечами, Матрена присела на лавку у печи и быстро начистила картофеля, нетерпеливо ковыряя ножом глубокие глазки. Вспомнив, что мало осталось хлеба, заболтала на скорую руку блины. От спешки блины выходили «комом», и Матрена с трудом напекла их небольшую стопку. Быстро управившись, она выгребла жар, поставила всю стряпню в печь и задвинула заслонкой.
Позавтракав, она тихо оделась, сменив старую, с заплатами юбку на новую и вместо клетчатого платка надев пуховую шаль. Нерешительно постояла посреди кухни, чувствуя какое-то праздничное настроение, может, оттого, что сменила рабочую одежду, и подошла к печи разбудить Шурку.
— Шурк, а Шурк… доченька! — тихо позвала она.
Шурка покруче свернулась в клубок, подтащив к шее одеяло. Матрена покачала головой и, усмехаясь, подергала ее за ногу. Шурка вскочила и села, продолжая спать и кивая всклокоченной головенкой.
— Я пошла, слышь. Там в печи щи и блины. Да ну-у просни-и-ись! Слышишь, што ль?
— Слышу… в печи… — пробормотала Шурка, падая на подушку и укручиваясь одеялом.
— Слышишь ты, как же, — ласково сказала Матрена, покрывая голые ноги дочери.
Выйдя на крылечко, она постояла немного, притоптав пимами редкий снежный пух, выпавший за ночь. Крепкий морозец ущипнул ноздри и острой струйкой прополз в щелочку между варежками и короткими рукавами ватника.
Посмотрев через низкий, сложенный из дикого камня заборчик в соседний двор, Матрена позвала: — Феня! — Феня вышла в коротком кожушке, на ходу накидывая на голову платок.
— Это куда ты в такую рань? — спросила она.
— Спрашиваешь… — поморщила усмешкой губы Матрена. — Начальству годится раньше всех вставать… Ты мою коровенку напои днем и подои. Я-то не знаю, когда вернусь…
— Ладно. Да ты-то куда?
— Не слыхала разве? Бригадиром, слышь, меня назначили… Вчера на правлении.
— Таки назначили? Ишь ты! Ну как же ты теперь? — улыбнулась Феня, зябко кутаясь в платок.
— Вот так же.
Феня посмотрела на неулыбчивое, правильное лицо Матрены, заглянула в ее тревожные карие глаза, подумала немножко и, вспомнив, что Матрена все решала быстро и, раз решив, крепко держалась своего, сказала:
— Справишься, чего там! Оглядишься, привыкнешь. Ты только, если чего не знаешь, виду не подавай перед колхозниками, а сперва спроси Мошкова или Максима Захарыча, а потом уже действуй. У нас привыкли, что бригадир и председатель — обязательно мужики, а в других местах сколько угодно женщин на этой работе. Куда сейчас?
— Пойду к Дарье, к Пелагее, посмотрю, как у них. На конный двор.
— Пелагея, значит, заместо тебя?
— Она. Так ты уж присмотри за коровой…
— Ладно. Эко у тебя теперь делов! — покачала головой Феня и слегка вздохнула, втайне завидуя Матрене.
— Уж дело-ов! — задумчиво протянула Матрена, тревожно поглядывая на Феню, взглядом спрашивая — что, мол, та думает о ней, не смешно ли ей про себя, верит ли, что из нее толк будет? Но Феня серьезно смотрела на нее своими большими серыми глазами.
— Ну, я пошла, — сказала Матрена, потуже запахивая ватник.
Феня проводила ее взглядом. Неуверенный шаг Матрены, когда она проходила по двору, стал тверже и прямее на улице. Шла она быстро, но не спеша, ровно держа голову.
Свое звено Матрена застала в порядке: все были на месте, никто не болел, никуда не отлучался. Пелагея Грачева — новая звеньевая — раненько всех обежала и, пока Матрена с ней разговаривала, звено собралось ко двору и, не мешкая, отправилось на работу.
От Пелагеи Матрена направилась к Дарье, но по дороге встретила Мошкова. Оказалось, что заболели две лошади, которые должны были итти с обозом хлеба в Броды. С этими лошадьми всегда было несчастье. Одно то, что их нехватало, а тут еще подростки, не умея ухаживать за скотиной, а иной раз из мальчишеского озорства, калечили лошадей. Один напоит разгоряченных, другой запряжет не так, как надо, гонки по степи устроят — смотришь, у той плечо сбито, той холку натерли, та обезножила…
Мошков сказал Матрене, чтобы в обоз запрягли пару волов. На конном дворе она долго объяснялась с глухим Ефимом. Тот ничего не понимал и надоедливо переспрашивал. Ему с вечера было наказано отправить волов на мельницу.
— Пущай Иван скажет, — изрек он наконец, тараща глаза.
— Вот вить какой человек! — с досадой сказала Матрена. — Волы-то второй бригады? — закричала она.
— Ну, второй… — расслышал Ефим.
— Ну, так вот и делай… што тебе велят! — запнулась Матрена от непривычки распоряжаться.
— Да кто велит-то? Пущай Иван скажет, — вел свое Ефим.
— Да что Иван? Я бригадир-то… — покраснев, крикнула Матрена.
— Ты? — огорошенно спросил Ефим.
— Ах, ты господи… да ведь сказывала я тебе.
Ефим поморгал глазами и пошел прочь с равнодушным видом, решив, что баба шутит. Но тут подошел возчик, двенадцатилетний Ванька и, смешливо постреливая глазами, закричал Ефиму на ухо:
— Это правильно, она теперь бригадиром наставлена. Вчера на правлении решили. — Он ухмыльнулся, посмотрев на удивленное лицо Ефима и стал в сторонку, пяля глаза на Матрену, как на незнакомую. Ефим поморгал еще и, заворчав, пошел к лошади.
— Бери волов. На Броды поедешь с хлебом, — сказала Матрена Ваньке.
— Сами знаем, — важно ответил Ванька, с озорным любопытством поглядывая на нее.
Прикрикнув на него, Матрена задами прошла к Дарьиному двору. Было уже не рано, и Матрена нахмурилась, увидев Дарью, шедшую навстречу с ведром размятой глины.
— Что, домовничаешь? — сдержанно спросила она.
— Да вот сараишко подмазала. Дыра-то во всю стенку, а тут захолодало. Мерзнет скотина-то… Никак не соберешься. Все в поле да в поле. На свою-то работу и нет времени, язви-тя! Ребята у меня совсем пооборвались, стыдно в школу пускать. Некогда починить пальтишки-то.
Дарья засыпала Матрену своим быстрым говорком, пряча неловкость в перечислении домашних бед.
— Где же твои? Не собирались еще? Чать, пора! — сказала Матрена, не решаясь сразу строго выговорить Дарье за опоздание звена на работу.
— Сейчас все будут. Да я вот… Сейчас… скричу пойду… Не опоздаем, небось. Эк, тебе теперь морока-то!
Дарья, поставив ведро, приступила ближе к Матрене, готовясь затеять разговор об ее бригадирстве, но та отступила и, уходя, сказала:
— Айда, собирайтесь, не рано уж. — А выйдя на улицу, подумала: «Работнички! С эдакими каши не наваришь… Построже бы надо, да как-то оно… непривычно… Ужо, попривыкну!»
Выйдя утром из дому, Матрена постеснялась запрячь себе ходок, как это положено бригадиру, и теперь, дойдя до Гуляйского тока, поняла, что поступила неразумно: пешком ей никак было не поспеть везде, куда надо.
Комбайн работал с перебоями и наконец совсем стал, — что-то не ладилось с мотором. Дарьино звено сидело без работы. Порывшись в ящике и не найдя нужных инструментов, Григорий собрался итти в мастерскую за восемь километров. Матрена нерешительно попеняла ему, что он с вечера не наладил все как следует.
Григорий сверкнул на нее белками глаз, ни слова не ответил и потихоньку, в сторону, выругался. От досады и огорчения у него слегка подергивалась правая щека. Всмотревшись в дорогу — не едет ли кто мимо тока, он собрал поврежденные детали и, ожесточенно плюнув, быстрым шагом пошел к Михайловскому.
Было еще до полудня, но, видимо, рабочий день на молотьбе был сорван. Что ты будешь делать?
Матрена взволновалась так, что у нее даже похолодели руки и что-то неприятно задрожало внутри. Вот тебе! Первый день ее бригадирства и уже все сорвалось, а она не знает, как поступить: двадцать человек сидят без дела и не то домой отпускай их — замерзли бабы, не то переводи на другой участок. Позавчера еще она вместе с этими женщинами выполняла тут обычную работу и знала только одну заботу: побыстрее управляться с вилами или возле веялки, следить, чтобы не сплошал кто из звена. Сейчас она вместе со всеми ждала бы распоряжения бригадира. А теперь бригадир она сама. За вторую бригаду никто работать не станет. А работы вон сколько! На Ручьевской дороге скошенная пшеница в валках лежит, тут надо молотить две скирды, еще на двух токах молотьбу не начинали, зерно на семена сортировать нужно, сено возить… И все это в одно время, управиться до снегу надо.
Матрена топталась на току. Минуты уплывали. Женщины окружили ее и уже завели разговор о том, о сем; втягивали и Матрену, как-то не принимая ее всерьез за начальника, не замечая ее напряженного, озабоченного взгляда. Ну какой же это бригадир — это Матрена, их Матрена, которая вчера скирдовала солому! Рассматривали ее новую шаль, хвалили, а у Матрены гулко стучало сердце и она почти ничего не слышала, всем своим существом чувствуя, как по ее вине уходит впустую драгоценное время. К ней подошли ее постоялки с посиневшими от стужи носами в городских коротеньких пальтишках, в туфельках.
— Что ж, товарищ бригадир? — улыбаясь, сказала Александра, притоптывая туфельками. — Работу давай, холодно сидеть без дела.
— Что же это он вчера не отремонтировал, с вечера? — спросила Женя.
— Так вот, видишь, какой народ! И я говорю: — «Чего, мол, вчера не наладил?» Изругался и пошел… Это когда он теперь воротится? А и воротится, пока наладит, гляди, стемнеет.
— Так давай, перебрасывай на другую работу. Чего же время терять? — сказала Александра.
— Конечно, пошлите на другую работу, — поддержала Женя, дуя на покрасневшие пальцы, вылезшие из порванных перчаток.
— Пшеницу копнить разве? — нерешительно сказала Матрена.
— Это на Ручьевску-то дорогу? Пока дойдем, как раз обед, — недовольно сказала Дарья.
— Ну, обед! С обедом можно и подождать, — улыбнулась Александра. — У нас на заводе рабочие другой раз по две смены от станка не отходили. О сне забывали.
Матрену слегка задели слова Александры. Они, приезжие, может, думают, что тут народ так себе, к настоящему делу не способен. Взглянув мельком на Александру из-под полуопущенных век, Матрена сказала:
— Случалось и нам три часа в сутки спать. — Едва заметным движением головы она указала влево в сторону скошенного поля. — Вот оно, поле, видишь? Ему и конца не видно, а за пять суток убрали вручную. — Отыскав глазами Дарью, Матрена, прямо глядя на нее, сказала: — А теперь кое-кто заленился. Разные ведь люди. Устали-то все одинаково, только одни как шли, так и идут, а другой думает: «Дай-ка отдохну». За спиной-то остальных не видно. Вот такие и хлопочут прежде дела об обеде…
Дарья сделала вид, что не поняла, о ком идет речь, и поджав губы, отошла в сторону.
Лена что-то сердито ворчала, оглядывая свои туфли с протоптанной подошвой. Галош у нее не было, а туфля уже износились от ежедневного хождения на большое расстояние.
— Ближний свет! На Ручьевскую дорогу! Не работа, а одно хождение…
Она не была ленива, но любила порядок. Втянувшись в колхозную работу, она подавила преследовавшую ее мысль о том, что тяжелый физический труд ее состарит, и работала прилежно, со смешной, доведенной до крайности аккуратностью.
Александра услышала ее слова и подошла.
— Лена! — вполголоса окликнула она. — Не забывай, что за нами наблюдают. Нам нужно быть примером.
— А что я сказала? — громко зашептала Лена, широко раскрывая свои большие глаза.
— Ты выразила вслух свое недовольство, а Настя Вешнева охотно тебя поддержала и уже непрочь улизнуть домой. Работаешь ты хорошо, но часто говоришь лишнее.
— У-у, свекруха! — засмеялась Лена. — Не буду, не буду! Иногда не хочешь, а оно само что-нибудь скажется.
Настя Вешнева, у которой уже прошел короткий порыв трудолюбия, подхватила слова Лены.
— В самом деле, чего это мы пойдем в такую даль? Мы не виноваты, что у него тут повредился мотор. Отдохнем маленько и пойдем домой. — Она безмятежно растянулась на соломе. Но тут возмутилась Фрося Чичёрина.
— Ох, и бесстыдная ты, Настасья! — гневно сказала она. — Время такое, а мы тут будем на соломе отлеживаться?
— Ну, чего ж ты ругаешься-то? — с ленивым добродушием отозвалась Настя, но быстро поднялась с соломы. — Итти, так итти.
— Дарья! — громко позвала Матрена и в ее голосе появились властные нотки. — Пошли на пшеницу! На Ручьевскую дорогу. Чего даром время терять? Не выйдет сегодня с комбайном-то.
Женщины быстро сгребли в кучи намолоченное зерно и отправились на другую работу.
От Гуляйского тока Матрена прошла на огороды посмотреть, как старухи управились с капустой. Присев на ворох серо-зеленых листьев, очищенных с вилков, Матрена поговорила с огородницами. Их было пятеро и звеньевой была Авдотья, ворчливая маленькая старушка с растрепанными седыми волосами. Она сунула под платок седую прядь, мешающую смотреть, и сердите спросила Матрену:
— В начальство произвели?
— Да, бабушка, произвели. Сегодня закончите?
— Как будет конец, так и закончим.
— Хороша капуста-то — сказала Матрена, похлопывая по большим, тугим вилкам.
— Не мало, чать, за ней похожено, — проворчала бабка. — Всю снимать, аль на том клину погодить? — пожевав губами, спросила она.
— Надо быть, всю. Как бы морозом не прихватило.
Отдохнув немного у огородниц, Матрена пошла к Ручьевской дороге. Несмотря на то, что здесь работали два звена, Дарьино и Пелагеи, дело подвигалось медленно: на большом пространстве лежала в валках давно скошенная арнаутка, чудесная, большого колоса пшеница. Валки слежались и кое-где уже попримерзали к земле.
— Эк, пропадает добро-то! — нахмурилась Матрена, щупая колос. — Беспременно надо скопнить да свезти на этой неделе, не то завалит снегом, вся пропадет. — Она озабоченно оглядывала поле, прикидывая, сколько людей и за сколько дней смогут убрать его.
«Если Дарьино звено снять с молотьбы денька на три. Так нет, с молотьбой никак нельзя. Хлеб возить на сдачу перво-наперво надо. Прямо зарез, нехватает работников». — Пройдя по ряду, Матрена наткнулась на густо разбросанные колосья, она подобрала их и, подоткнув в копну, кликнула Дарью.
— Аль тебя еще учить надо? — досадливо сказала она. — Почему колосья граблями не подбираете?
— Забыла на току, ну их! Да тут, гляди, скопнить бы управиться, не то граблями ширкать. Эдак вовсе ничего не успеешь…
— Вот уж не люблю, Дарья. Сама знаешь, всегда в порядке убираем…
— Да ведь время какое! Того гляди, не сегодня-завтра снегом все завалит.
— Время не причина. Небось, у себя в избе до ночи убираешься, только бы все ладом сделать.
«Не будет из нее толку», — подумала Матрена. «И звено распустила. Пока была Устинья, крепкое звено было».
Она обвела взглядом всех колхозниц звена Дарьи и остановилась на Фросе Чичёриной. «Эта больше подойдет», — решила Матрена.
Пройдя дальше, она похвалила работу эвакуированных и пошутила над Леной, которая кружилась вокруг копны, обчесывая ее граблями, как невесту к венцу.
К концу дня она так уходилась, что еле дошла ко двору: в валенках отстала подшивка, в дыру набились камешки и растерли ногу. Дойти обратно на Гуляйский ток она уже не могла и так и не узнала, отремонтирован ли мотор. Весь день она проходила не евши, ослабла, хвостом за ней тянулись неоконченные за день работы, невыполненные во-время указания, и это вносило путаницу на следующий день.
Егор Васильевич, побывавший вслед за ней на ее участках, отменил несколько ее распоряжений и наказал делать по-другому. Поужинав без всякого аппетита и хромая по кухне, Матрена безучастно делала домашнюю работу, обдумывая, как начать завтрашний день.
«Не справлюсь, видно, я с этой работой…» — мелькнула у нее мысль. — «Только ведь и не отпираться же?»
Не в ее обычае было отказываться, раз уже взялась. Намочив кое-какое бельишко, она начала было стирать, но потом быстро вытерла руки, оделась и пошла в мастерскую МТС узнать, отремонтирован ли мотор.
Вечером в кабинете Рожнова сидели двое трактористов. Уже семь потов сошло с них, кисеты с махоркой были вычерпаны до дна, а директор, видимо, забыл, что уже перевалило за полночь. Он успел прогонять их чуть ли не по всему курсу ремонта моторов и опять вернулся к началу разговора. Бросая хмурые взгляды на сумрачное лицо Григория, Рожнов говорил:
— Ты, брат, Григорий, брось свой характер! Уже второй раз свинью подкладываешь, а все твоя спешка. Хорошо, когда делают быстро и качественно, но ты, к сожалению, еще не можешь этим похвалиться. Сегодня молотьбу сорвали с полдня, завтра тоже пройдет полдня, пока отремонтируют мотор… За это время можно было две скирды обмолотить. Нет, брат, так у нас дело не пойдет. Так заждутся нашего хлеба. Или, может, погодят воевать, пока мы тут будем прохлаждаться? А? Да, уж нас бы с тобой ждали, так навоевали бы!
Рожнов медленно провел языком по газетной закрутке, не отрывая глаз от наклоненной головы Григория.
— Максим Захарыч… — порывался уж в который раз тракторист, совсем юный, с кудрявым, русым чубом. — Максим Захарыч…
— Главное то обидно, что ведь можешь хорошо работать, лучше всех, если б захотел, — говорил Рожков, не глядя на чубатого парня. — Ты, смотри: Николай, ручьевский, тоже три месяца, как сел на трактор, а…
— Чего Николай? — вытаращив свои цыганские глаза, возбужденно спросил Григорий. — Сколько он скосил, хваленый ваш Николай?
— Меньше тебя, — спокойно ответил Рожнов. — Но у него не было ни одного простоя и с каждым днем он делал больше…
Григорий ничего не ответил.
— Максим Захарыч! — прервал его кудрявый парень.
— Ты что? — сердито отозвался Рожнов.
— Вы велели мне притти…
— Велел. Ты слышал, что тут говорилось?
— Слышал, Максим Захарыч. Только…
— Только тебе не сидится и ты хочешь спать?
— Нет… С чего вы взяли?
Рожнов встал из-за стола, посмотрел на часы и потянулся за шапкой. Надев шапку, он опять остановился перед Григорием.
— Предупреждаю тебя, Малинин, последний раз. Няньчиться с тобой не буду. Завтра, чтобы в шесть часов начали молотьбу, ни одной минутой позже.
Тот молча поднялся, не глядя ни на кого плюхнул на голову замасленный картуз и быстро вышел, не прощаясь.
Рожнов посмотрел ему вслед и усмехнулся. Паренек с кудрявым чубом тоже поднялся, но не уходил, выжидательно поглядывая на директора.
— Ты иди, — сказал Рожнов, надевая пальто. — Уже поздно. Завтра, чтобы закончили ячмень молотить.
Юноша торопливо заверил:
— Завтра без всякого закончим, Максим Захарыч. Сколько там его осталось? На два часа работы. Вы чего мне велели притти, Максим Захарыч?
— Того и велел, чтобы посидел да послушал. Систему смазки слабовато знаешь. В книжку нужно почаще заглядывать да на ус наматывать. — Максим Захарович исподлобья глянул на розовое, девичье лицо тракториста и засмеялся. — Усы-то вырасти и мотай…
Парень сделал вид, что не заметил шутки и, встряхнув чубом, солидно сказал:
— У него изоляторы в двух свечах перегревались, я бы ни за что не вышел в поле с такими свечами. Я пока не проверю все досконально…
— Угу… Ну, пошли.
Они вышли из конторы, и сонная сторожиха, закрывая дверь, слышала, как звенел, удаляясь, в тишине улицы голос парня, выкладывающего директору свои знания по части тракторов.
Выйдя из кабинета директора, Григорий прислушался к только что оборвавшемуся удару о рельсу, возвещавшему половину первого ночи и заспешил к избе слесаря Кочеткова. На его стук в окне тотчас же засветился огонек, потом приоткрылась дверь, и женский голос некоторое время недовольно препирался с уговаривающим тенорком тракториста.
Через несколько минут вышел сам Кочетков, уже одетый.
— Ты не жди, Глаша, ложись, — сказал он жене.
— Нешто до утра не придешь?
— Там видно будет.
И они зашагали, поглощенные черной ночью.
Рано утром на Гуляйском току деловито гудел трактор и шла та слаженная, красивая работа, когда в едином ритме движутся руки, бьются в унисон сердца и какое-то хмельное веселье слегка кружит головы. Огромную скирду будто разметывало ветром, и она таяла на глазах. Григорий похаживал вокруг комбайна, и озорная улыбка время от времени обнажала его белые зубы га черном, закопченном лице.
— Куда гонишь, че-ерт? — кричали запыхавшиеся девушки со скирды. А их быстрые взгляды посылали такое, что черномазый тракторист только жмурился будто ему в глаза плескалось солнце.