Освещая себе дорогу почти прогоревшим факелом, я доковылял до укрепленной позиции. Чем дальше я уходил от сердца вулкана, тем прохладнее становился воздух и легче было дышать.

Первым меня заметил Джек. Видимо, дрожащие всполохи от факела выдали мое приближение, потому что я услышал голос юноши еще до того, как увидел его самого:

– Командор, там свет! – кричал он. – Это доктор!

Гардемарин выбежал мне навстречу. Все еще мальчишка, он хотел меня обнять, но ему уже хватало мужской выдержки, чтобы взять себя в руки. Я тяжело оперся ему на плечо и спросил:

– Как там остальные?

– Все живы, доктор, – ответил Джек. – Цзя-ин очнулась. Мне столько всего нужно вам рассказать!..

– А мне – тебе.

Пока мы шли к повороту, он взахлеб описывал, как освежеванные люди волнами наступали на них и каждый раз погибали под напором картечи из двенадцатифунтовки и ружейного огня.

– В конце, правда, несколько человек прорвались мимо гаубицы и вступили с нами в рукопашную, – говорил Джек. – Остальные, увидев, что палить из пушки мы больше не можем, тоже ринулись на приступ.

– Тебя не ранили?

– Меня сшибли на землю, и я вдруг ощутил ужасную, нестерпимую боль – гораздо сильнее, чем та, что мучила меня все время, пока мы были на острове. Я уже подумал, что ударился головой и вот-вот умру. А потом так же внезапно все прошло.

– Я ощутил то же самое, когда уничтожил шар. Сначала страшная боль, а потом облегчение.

– Для бескожих все было наоборот, – сказал он. – У нас боль прошла, а они вдруг начали вопить и хвататься за то, что осталось от их лиц.

– Темносвет утратил силу и больше не мог подавлять их чувствительность к боли. Тогда они в полной мере ощутили все те истязания, которым себя подвергли.

– Да, одни умерли на месте, другие убили себя, чтобы прекратить боль. Третьи умоляли нас их добить.

– Жуткое дело, доложу я вам, – сказал сержант Бэнкс, пожимая мне руку; мы с Джеком как раз дошли до поворота. – Но пришлось. С одной стороны, и поделом ублюдкам, а с другой – никому бы такого не пожелал.

Командор Хьюз приветствовал меня кивком. Он дисциплинированно не отходил от гаубицы, хотя, наверное, понимал, что больше никто нападать не будет.

– Все кончено, доктор? – спросил он.

– Ради бога, скажите, что да, – с чувством проговорил сержант Бэнкс.

– Все кончено, – подтвердил я. – Подробности расскажу по пути назад к пинассе.

– Слыхали, мистер Перхем? – сказал Бэнкс. – Можно наконец выбираться из этого чертова тоннеля.

– Кто-нибудь ранен? – спросил я.

– Так, ссадины и царапины, – отмахнулся Бэнкс. – Ничего серьезного. Хотя, признаться, ближе к концу сделалось жарковато.

– Да уж, представляю, – сказал я, глядя на тела, усеивавшие тоннель перед гаубицей. Немало их накопилось и за поворотом, где мы столкнулись с Боггсом и его товарищами.

– Дамочка, когда пришла в себя, тоже парочку подстрелила, – кивнул Бэнкс в сторону Цзя-ин.

Китаянка сидела, привалившись спиной к стене. Голова у нее была неумело перевязана, а на коленях лежал кольт. Я присел рядом, чтобы получше ее осмотреть.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил я.

– Хорошо? – Она хмыкнула. – Моя голова как будто кокосовый орех, который раскололи молотком.

– Головокружение? Тошнота?

– Да в порядке я, в порядке, – отмахнулась она. – Давайте уже выбираться отсюда. Помоги встать.

– Что она говорит? – спросил сержант Бэнкс.

– Предлагает поскорее отсюда уходить, – перевел я.

– Полностью поддерживаю, – сказал он.

Командор Хьюз настоял, чтобы мы вооружились, прежде чем покинуть гору, но нужды в этом не было. Кроме нас, на острове не осталось ни единой живой души.

Когда мы вышли из тоннеля, солнце уже показалось из-за горизонта, и в его свете мы смогли увидеть остров – таким, какой он на самом деле, без иллюзий, которые нам навязывал Темносвет.

И к тому, что предстало нашим глазам, подходило лишь одно слово: смерть.

Не было никакой величественной пирамиды, возведенной для внеземного фараона – только голая гора из черного камня. Вместо буйно разросшихся джунглей – отдельно стоящие деревья без листьев. Их стволы и ветки выбелило солнце, и казалось, что они мертвы уже десятки лет.

В котловине и других частях острова продолжали чадить и тлеть костры, разведенные пиратами и бунтовщиками. Над безжизненным пейзажем тянулась пелена густого дыма – единственное напоминание о пережитом нами кошмаре.

Мы медленно плелись по горному склону, затем мимо ямы, вырытой за века бессчетным числом рук, и наконец вышли на прогалину с обелиском. Конечно же, никакого обелиска там не оказалось – только продолговатый валун, испещренный рисунками и китайскими иероглифами, которые мы с таким трудом пытались расшифровать. Значит, они были настоящие. Похожие на щупальца колонны тоже исчезли; на их месте стояли валуны поменьше, вероятно, принесенные сюда в глубокой древности лавовым потоком.

И повсюду валялись трупы – трупы пиратов, бунтовщиков, освежеванные тела людей непонятной расы. Среди них были не только свежие трупы. Встречались и совсем старые; от некоторых остались только полуистлевшие кости. Каждый клочок острова был усеян мертвецами. Останками несчастных, которых в течение многих тысячелетий Темносвет заманивал сюда, а затем убивал.

Пересекая эту лишенную жизни, выжженную, бесплодную землю, мы по мере сил помогали друг другу. Я и Джек поддерживали Цзя-ин, когда она осторожно перешагивала через камни и человеческие тела. Сержант Бэнкс в одной руке держал ружье, служившее ему костылем, а другой опирался на плечо командора Хьюза.

Когда мы наконец добрались до берега, Цзя-ин остановилась и, щурясь от солнца, посмотрела на небо.

– Меньше, – сказала она по-английски.

Я тоже поднял голову и понял, что она говорит о расплывчатом силуэте в небе – той самой комете, которая оказалась жутким чудовищем, замучившим и убившим так много людей. О Темносвете. И он действительно как будто уменьшился.

– Неужели все правда кончилось? – спросил Джек.

– Давайте сначала уберемся из этой дьявольской клоаки, а потом уже будем мозги клепать, – сказал сержант Бэнкс. – Я больше ни минуты здесь не выдержу.

– Верно подмечено, мистер Бэнкс, – улыбнулся я.

Впрочем, как бы нам ни хотелось поскорее покинуть остров, раны и усталость спешить не позволяли. Мы довольно долго спускали пинассу на воду, а потом еще дольше покидали бухту, лавируя между плавающими телами и остатками судов.

Когда мы наконец отошли на достаточное расстояние, чтобы можно было ставить паруса, солнце уже садилось. Пока еще было светло, я осмотрел раны своих спутников, убедился, что в них нет грязи, и поменял повязки.

Я уговаривал Цзя-ин поспать, но она, невзирая на явную усталость, отказывалась.

– Я буду просто лежать и смотреть на звезды, пока не увижу, что демона точно больше нет.

Приковылял сержант Бэнкс с одеялом в руках и протянул его девушке.

– Вот, мисс, возьмите. Ночью бывает холодно, особенно когда ветер.

Поймав мой взгляд, он пожал плечами.

– А что? Я чисто из христианского сострадания, сэр.

– Конечно из христианского, мистер Бэнкс, – усмехнулся я.

Я не стал напоминать ему, что всего несколько дней назад мне пришлось буквально удерживать его, чтобы он не заколол Цзя-ин штыком. Сержант выбрал себе место, где не дует, и скоро заснул, сотрясая всю лодку своим храпом.

На борту нашлись медицинские принадлежности, и я смог должным образом осмотреть голову Цзя-ин. Боггс здорово огрел ее пистолетом, а травмы черепа, как мы выяснили, – это не шутки.

– Признаков перелома нет, – заключил я.

– Верится с трудом, – с легким стоном произнесла китаянка. – Этот Боггс был силен как бык.

– Ты очень храбро на него бросилась.

– Угу. А у нас есть опиум?

Я недоуменно вскинул бровь.

– Нет, Птичий Клюв, не затем, чтобы курить, – она закатила глаза, – а чтобы выбросить за борт. Больше никогда к этой дряни не притронусь.

– Я тоже. Уж лучше жить в реальном мире.

– Я тут кое-что припрятала под скамейкой. Когда мы бежали с корабля.

Я заглянул туда, и к горлу подступил комок.

– Моя скрипка.

– Вы все побежали хватать оружие, – сказала она. – А я подумала: раз нам придется сидеть в этой лодке, то с музыкой будет не так скучно.

– Цзя-ин… и как ты только догадалась.

– Ты ведь сыграешь?

– Попозже.

Я сидел с китаянкой, пока усталость не взяла верх и она не уснула, после чего помог командору Хьюзу закрепить оставшиеся снасти.

– По моим расчетам, исходя из последнего курса «Чарджера», – сказал командор, – нам предположительно нужно идти на запад до материка, а затем вдоль береговой линии в Гонконг.

– Сколько у нас это займет?

– Думаю, пять дней. Припасов хватит.

Он посмотрел на пинассу и горстку выживших с «Чарджера». Был новехонький пароходофрегат с несколькими сотнями человек экипажа – и вот все, что от него осталось.

– Что мы доложим адмиралтейству? – спросил командор.

– Как что? Правду, конечно, – ответил я. – Мы столкнулись с чудовищем, обитающим среди звезд, и оно с помощью сверхъестественных сил ввергло экипаж в безумие.

– Сомневаюсь, что командование примет такое объяснение.

– Я пошутил, командор.

– Да, доктор, я понял. Хорошая шутка. Однако вопрос о том, что рассказывать, остается.

Старина Хьюз был в своем репертуаре.

– Например, можно сообщить, – предложил я, – что ядовитые испарения от вулкана вызвали у людей галлюцинации и привели к скоропостижной кончине.

– Вот такой вариант подойдет.

– А с ней что будет? – спросил я.

– С Цзя-ин?

– Да. Вы намерены отдать ее под суд и повесить за пиратство?

– Нет, доктор. Насколько мне известно, мы вызволили из плена штатское лицо, которое затем действовало в интересах Королевского флота и оказало посильную помощь экипажу «Чарджера» в беде.

– Стало быть, вы готовы солгать? – спросил я.

– Это не ложь, а интерпретация фактов.

Я не сдержал улыбки.

– Вы не перестаете меня удивлять, командор.

– Я непростая личность, – сказал он и на этот раз улыбнулся сам.

К ночи остров совсем скрылся из виду. Все, кроме нас с Джеком, заснули, а мы сидели на корме пинассы и разглядывали небо. Темносвет уменьшился до светлой точки и ничем не отличался от других звезд.

– Его уже едва видно, – сказал Джек.

– Он ушел, – сказал я. – Будет творить свои злодейства где-нибудь еще.

Юный гардемарин притих; я видел, что ему по-прежнему беспокойно.

– Что тебя тревожит?

– А вдруг ничего не кончилось? Вдруг иллюзии не исчезли, и все это сейчас нереально?

– Реально или нереально – не имеет значения, Джек. Ты разве еще не понял?

– То есть как не имеет?

– Если вдуматься, то мы и так живем в иллюзорном мире. Реальность – это лишь то, как мы себе объясняем происходящее с нами.

– В каком смысле? – не понял он.

– Сознание – наш спутник и рассказчик, – начал объяснять я. – Из потока ощущений, которые воспринимает наше тело, из кучи спутанных, разрозненных сигналов оно пытается составить логичную, непротиворечивую картину. Задача этого рассказчика, Джек, – поведать нам, кто мы есть, кем мы были и кем должны стать. Он повторяет нам этот рассказ снова и снова, пока не начинает казаться, что иного объяснения быть просто не может. Тогда мы перестаем обращать внимание на любые другие варианты бытия, не в силах вырваться за пределы укоренившегося объяснения.

Однако мы не обязаны вечно томиться в заточении. В нашей власти покинуть колею, проложенную прошлым, заново определить настоящее и смысл своего существования. И в том оперном зале я осознал, что совершенно не важно, решили мы это в реальности или в иллюзии, которую породил чей-то разум.

Я посмотрел на юношу.

– Возможно, мы просто-напросто марионетки в грезах древних богов, пляшущие им на забаву. А возможно, и нет. В конечном счете это не имеет значения. Важно лишь то, что́ движет нашим существованием, в каком бы мире мы ни оказались.

Выслушав меня, Джек молча уставился на свою культю. Я потрепал его по плечу и приобнял.

– Юному сознанию непросто это осмыслить. Да и пожилому, в общем-то, тоже. Так что расслабься. Главное – помни: все хорошо.

– Пока что. Но он ведь может вернуться. Ну, Темносвет.

– Да, может, – сказал я. – Он говорил, что является сюда раз в несколько сотен лет. Однако мы с тобой его уже вряд ли застанем. Спи спокойно.

Теперь бодрствовал только я один. Я сидел на корме пинассы и правил рулем. От Темносвета не осталось и следа, даже крошечная точка в небе исчезла.

Я коснулся футляра со скрипкой; пальцы ощутили знакомую твердость и гладкость. Это успокаивало.

Джек спрашивал: что, если все это нереально? Что, если футляр со скрипкой вовсе не такой, как мне сообщают несовершенные нервные окончания в моих пальцах?

Наверное, не стоит слишком об этом задумываться. Человеческое сознание ограниченно, и выходить за его рамки порой опасно. Разъяв реальность на части, можно ненароком поверить, будто никакой реальности нет и в помине.

Мы лишь заводные куклы из мяса, говорил Уэст, и после всего увиденного мне трудно с этим не согласиться. Однако американец ошибся, сочтя, что знание о внутреннем устройстве человека принижает его величие как вида.

Когда ребенок впервые видит напольные часы, они кажутся ему волшебными. Потом ребенок вырастает и узнает, что на самом деле ими управляет механизм, но ему в голову не приходит презирать часы. Напротив, перестав воспринимать их как магию, он начинает ценить их сложное устройство и тонкую работу.

Признаться, я тоже испытал разочарование, не найдя внутри человека ничего особенного. Однако теперь я на все смотрю по-новому, даже на несовершенства. Да, возможности человека небезграничны, но от этого они не становятся менее удивительными.

Несовершенные, постоянно нуждающиеся в пище и сне, страдающие множеством других недостатков, мы тем не менее способны творить великие дела, когда думаем не только о сиюминутных потребностях и мелочных интересах.

Как ни странно, именно иллюзии Темносвета открыли мне смысл моей жизни. Именно его пытки показали, ради чего я существую. Ради других людей, таких же ограниченных и сомневающихся, как и я, ищущих свой путь в суровом мире. Их благополучие и есть моя цель, и для ее достижения я готов на любые жертвы.

«Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него», – так сказал я Джеку в вороньем гнезде.

Сознание, этот ненадежный рассказчик, что объясняет реальность вокруг нас, вполне может оказаться просто иллюзией, но его голос – единственная мелодия, что сопровождает нас сквозь пустоту. А то, как мы живем свою жизнь, – это песня, в которой заключена самая суть нашего бытия. И отныне моя песня для пустоты будет полна надежды и веры, она будет воспевать человека, и призраки прошлого больше не будут ее сковывать.

С этими мыслями я направил пинассу в безмолвные темные просторы, наканифолил смычок и начал играть.