Ждать новых фокусов от Темносвета долго не пришлось.

Поначалу я шел все по тому же обсидиановому коридору, чью черноту без особого успеха разгонял факел. Однако вскоре коридор уперся в широкую, обшитую железом двухстворчатую дверь с огромными кольцами вместо ручек.

Обойти ее было нельзя. И хотя я знал, что никаких дверей тут быть не может, кольца все равно ощущались как настоящие – твердые, холодные, – а петли очень достоверно скрипели. Даже пришлось поднапрячься, потому что створки были тяжелые и сдвигались неохотно.

Иллюзии Темносвета становились сильнее, намного сильнее.

За дверьми располагалось просторное помещение – гораздо шире и выше коридора; я даже не мог увидеть потолка. Вдоль стен беспорядочно стояли тускло тлеющие жаровни, отчего внутри было довольно темно и душно.

Пахло сажей, дымом и маслом. Бо́льшую часть помещения занимали машины с огромными шестеренками.

Механическую вонь почти перебивал запах крови. И в целом место напоминало сразу фабрику и бойню.

Через все помещение тянулась вереница людей. Это были китайцы – мужчины и женщины, раздетые догола и терпеливо продвигающиеся вперед мелкими шажками. Кончалась очередь у огромного парового двигателя, возле которого стоял матрос в британской форме.

Каждого подходившего к нему китайца матрос машинально протыкал штыком, после чего подхватывал падающее тело и насаживал на здоровенный железный крюк, который болтался на массивной цепи. Затем крюк поднимался, возносил тело над паровым двигателем и сбрасывал в топку. Та коротко вспыхивала, получив очередную порцию топлива, и заливала помещение красным светом.

Я присмотрелся к матросу – и узнал в нем себя.

И он был не один. Другой мой двойник стоял у груды тел, накалывал их на вилы и сбрасывал в пылающую яму. Третий, облаченный в тяжелый фартук, рубил тела топором у широкого верстака – точь-в-точь как делал призрак моего отца в парусном чулане.

Дальше я попросту сбился со счета. Живые и мертвые тела скармливали шипастым жерновам, которые перемалывали их, будто мусор. Одни жертвы покорно шли на убой, другие кричали и сопротивлялись. По полу текли реки крови, отбрасывая багровые блики от жаровен и топок.

В иных обстоятельствах, привидься мне такое в кошмарном сне, я бы заставил себя проснуться. Однако эта иллюзия была безупречно убедительной: стук маховиков звучал в ушах, пол под ногами вибрировал. От всепроникающего запаха масла, крови и пота к горлу подкатывала тошнота. От жара было трудно дышать, а кожа пылала, будто меня варили заживо.

Я убеждал себя, что это лишь иллюзии, насылаемые Темносветом, чтобы мучить меня, – и все равно не мог отвести взгляда.

– Если не нравится зрелище, юноша, то покурите, и все пройдет, – произнес голос у меня за спиной.

Я обернулся. Конечно, мой вечно недовольный отец был тут как тут, сидел за широким столом красного дерева с опиумной трубкой в руке.

– Изобретательными твои пытки не назовешь, – сказал я. – Ты правда думаешь, что так легко склонишь меня к опиуму?

– Я решительно не понимаю, чему вы так противитесь. Отказываете себе в наслаждении, и почему? Всего лишь потому, что источником наслаждения является некое вещество? Так ведь, юноша, любое наслаждение есть продукт веществ, просто одни в трубке, а другие производит серый комок, что вы зовете мозгом.

– Я устал от твоих игр, – сказал я.

Отец поднялся из-за стола, подошел ко мне и, подмигнув, с легким кивком протянул трубку.

– Покури. Ты достаточно настрадался. Покури, и все тревоги уйдут. Тебя нет и никогда не было. Покури, доктор, и отправляйся в небытие.

Я не смотрел ни на него, ни на трубку, разглядывая вместо этого мучения несчастных вокруг меня. Они истошно кричали и корчились, подвергаемые жутким истязаниям, но я готов был терпеть это кровавое зрелище, лишь бы не видеть проклятую трубку.

– Кошмар, правда? – спросил отец. – Ужасные видения. А можно и по-другому. Я не всегда жесток, я могу быть милосерден.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Иди и убедись сам, доктор.

Он снова обогнул стол и подошел к двери. Повозившись со связкой ключей, открыл ее и распахнул передо мной.

– Иди и убедись, – повторил он.

Меня ожидали очередные иллюзии, однако выбора не было. Я слишком вымотался, чтобы бороться с ними. Осталось лишь найти способ пройти сквозь них.

Я шагнул в дверь. За ней меня ждал не коридор из черного обсидиана и не полная мучеников бойня. Исчезли и жар, и вонь, и шум. Это был оперный зал, просторный и роскошный, уютный и прохладный. К сцене вела красная ковровая дорожка, по обе стороны от которой расходились ряды лакированных кресел. Я медленно шел по ковру, а вокруг меня вспыхивали тысячи свечей.

Когда я поднялся на подмостки, навстречу мне из-за кулис вышла она в белом шелковом платье. Моя жена. Моя Эвелин.

Она была не такая, какой являлась в лазарете. Тогда она была скорее смутной тенью, обрывком сна, который рассеется, если посмотреть на него в упор. Теперь же она стояла передо мной, словно никогда не исчезала, такая же юная и прекрасная, как и в день нашего знакомства.

– Эви… – дрожащими губами выговорил я.

Подойдя ближе, я уловил аромат розовой воды, которой она всегда пользовалась. Этот аромат невидимой рукой обхватил меня за сердце и проволок, будто пьяного, к ней в объятья.

На мгновение мне показалось, что я сейчас пройду насквозь – она ведь бесплотная иллюзия, – но вот мои пальцы легли ей на плечо, ощутив теплоту, и мягкость, и плотность, и я не выдержал.

Я хотел бороться, хотел сопротивляться… Я сражался с освежеванными людьми. С болью, которой Темносвет подвергал мои тело и душу. С желанием вновь поддаться пагубной страсти.

– Нет, – только и смог произнести я, чувствуя, как моя воля рассыпается в прах. – Нет…

Я таял в ее руках, а мой разум парил в бескрайней пустоте. Эвелин была настоящей, совсем живой, и обнимала меня так же, как и тысячу раз до этого, когда еще была со мной, когда мы жили в Лондоне, когда перед нами расстилалось безграничное будущее. Я вновь ощутил себя как дома, почувствовал, как бьется рядом ее сердце, и бессильно обмяк.

– Наконец ты снова со мной, Эдвард, – сказала она, и ее голос обволакивал, будто мягкий бархат.

– Эви, я так устал. Как же я устал…

– Знаю, Эдвард. – Она легонько провела пальцами мне по затылку. – Знаю. Ты много сражался. Теперь можно остановиться. Можно прекратить бесконечную борьбу, которая тебя изматывает.

Ложь, опять ложь. Я понимал это, – но мне было плевать. Все было идеально: и гладкое платье, и шелковистые волосы, и мягкое прикосновение ее щеки, и осязаемое, теплое тело в моих объятьях.

Я знал, что ничего этого быть не может, однако не находил в себе сил сопротивляться. Хотелось, пускай ненадолго, притвориться, что все по-настоящему, испытать мгновение умиротворения посреди грязи, пота и крови.

Заиграла музыка. Я оглянулся и увидел в оркестровой яме Мэйлин и мальчишку лет одиннадцати-двенадцати со скрипками в руках.

– Это наш сын, – сказала Эвелин. – Каким красавцем вырос Джонатан, правда? И они так хорошо ладят с нашей дочкой.

Я в замешательстве помотал головой.

– Погоди, ты ведь не можешь знать Мэйлин. Да и Джонатан умер, едва родившись. Он просто не мог повзрослеть.

– Тсс, – мягко произнесла моя жена. – Здесь, Эдвард, мы создадим такой мир, какой захотим. Здесь нет уродливых цепей, удерживающих нас. Нет ограничений.

Никаких уродливых цепей. Никакой колеи, из которой не выбраться. Я слушал, как играют в дуэте мои сын и дочь, и позволил себе немного помечтать о том, какой могла бы быть моя идеальная жизнь. Своим дыханием Эвелин щекотала мне ухо – точно так же она делала, когда мы жили в нашей крохотной лондонской квартире.

– Давай потанцуем, Эдвард, – сказала она. – Ты ведь так любил со мной танцевать.

Она начала двигаться, и я невольно стал двигаться в такт с ней.

Я ощущал ее мягкую кожу, ее мягкое платье, ее мягкие волосы. Аромат розовой воды дурманил. Я буквально утонул в нем.

Прижиматься к ней было словно лечь в нагретую постель после тяжелого, полного испытаний дня. Отпустить же ее было все равно что вылезти из постели навстречу промозглому дождливому утру. Я понимал, что должен, понимал, что надо, но не находил сил променять тепло, покой и уют на негостеприимный каменный тоннель в безымянной горе.

Я безмерно, смертельно устал. Все тело будто покрывали свежие ссадины и синяки. Я мечтал лишь об одном – об отдыхе. Хоть на мгновение забыть о борьбе и о боли. Просто перевести дух. Просто ощутить, что в жизни есть место не только страданиям, мучениям и потерям.

В танце я не думал об ужасах, что меня окружали. Боль отступила, одиночество и обреченность исчезли, а вместе с ними и остальной мир. Мы словно парили над сценой, и все сливалось в идеальную гармонию: наши тела, переливы скрипок, даже аромат розовой воды.

Я не мог сдержать слез. Разумом я понимал, что ничто из этого не реально, однако сердце отчаянно желало, чтобы ложь хоть на крупицу оказалась правдой. Внутри меня разрасталась знакомая пустота, которая затягивала в себя, как и в те дни, когда я пребывал во власти опиума.

Мы двигались по сцене – вперед-назад, вперед-назад. Музыка проникала в каждый уголок моей души, и я чувствовал себя единым целым с ней, с Эвелин, с окружающим меня миром.

Где-то вдалеке, за пределами сцены, едва слышно пророкотал гром. Я прекратил танцевать, и одновременно оборвалась музыка.

– Не обращай внимания, дорогой, – сказала Эвелин. – Это гроза, она пройдет.

Я знал, что ни оперный зал, ни музыка, ни моя дорогая жена, ни все остальное здесь не взаправду. Знал, однако всем сердцем желал поддаться лжи, будто разлечься на удобном диване. Каждая частичка моей души желала остаться в этом милом месте и в этих милых объятьях, закутаться в теплый плед прекрасной иллюзии.

Мы снова начали двигаться, снова поймали ритм, и мир снова отошел на второй план. Была только Эви, одна Эви – и музыка, и дети, и долгожданный покой в конце длинного дня.

Тихий голос у меня в голове настойчиво просил остановиться. Говорил, что это все ложь. Звал вернуться в реальный мир, вылезти из уютной постели навстречу холодному рассвету.

– Нет, – прошептал я, крепче прижимая к себе жену, как будто так мог прогнать этот голос. – Нет, я не хочу.

Однако голос не унимался и продолжал зудеть где-то в подсознании. Напоминал, что у меня остались друзья, которые во мне нуждаются. Джек. Цзя-ин. Командор Хьюз. Сержант Бэнкс. Прямо сейчас они ценой своей жизни покупают мне драгоценные минуты времени, чтобы я мог положить конец планам Темносвета и Уэста.

– Останься со мной, Эдвард, – прошептала мне на ухо Эвелин, и этот шепот третьей скрипкой звучал в унисон с первыми двумя.

– Не могу, – с невероятным усилием выдавил я из себя, не понимая, отвечаю я ей или голосу в голове. – Не могу.

Завораживающая музыка смолкла, а с ней остановился и танец.

Я не хотел разжимать объятий. Я крепко прижимал Эвелин к себе, зная, что если отпущу ее, то уже точно навсегда. Мой голос, мои пальцы, каждая частичка моего тела дрожали. Я собирался положить конец наваждению, но все внутри меня кричало, сопротивлялось, требовало прекратить безумствовать и отдаться иллюзии, пока она не рассыпалась и я не потерял Эвелин снова.

– Ты была для меня всем, – прошептал я. – Всем. Когда тебя не стало, я хотел умереть. Просто лечь и умереть, рядом с тобой и нашим сыном. С тех пор я каждый день проклинал бога за то, что он не забрал меня вместе с вами.

– Бога нет, Эдвард, – прошептала она в ответ. – Нам он не нужен. Мы можем найти избавление от своих горестей в любом наслаждении, и никакая воображаемая высшая сила нам не указ.

– Найти избавление… – проговорил я.

«Найти избавление». Что-то в этих словах меня насторожило, оборвав стремительное погружение в пучину покорности.

«И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, – говорил мне Майлз, когда мы стояли с ним на палубе „Чарджера“, – а в чем-то возвышенном и благородном».

– Да, Эдвард, – сказала Эвелин. – Мы можем найти избавление в вечном блаженстве, каким бы оно ни было.

Избавление, блаженство… Ее слова должны были стать искушением, но действовали совершенно противоположным образом. Именно они стали той ледяной водой, что позволила мне наконец стряхнуть остатки сна и встретить утро.

– Избавление, – сказал я. – Да, я прекрасно знаю, что это такое. Знаю, что значит раствориться в блаженстве.

Лицо Эвелин на мгновение помрачнело.

– Я «растворялся» неоднократно, – продолжал я. – Чтобы сбежать от гибели твоей и ребенка, я растворился в войне. Потом я вновь обрел счастье в Мэйлин, но когда и ее у меня отняли, то растворился в дурмане опиумного притона.

– Эдвард… – начала было она, но я не дал ей говорить.

– Вдохнув дым из трубки в первый раз, я ощутил такое блаженство… как будто впервые тебя обнял. Или словно впервые услышал пение Мэйлин. Или впервые почувствовал, как толкается наш ребенок у тебя в утробе. Именно за этим ощущением я возвращался в притон снова и снова, продолжая растворяться. Только это была лишь жалкая замена жизни, пустая и бессмысленная.

– Никакого смысла и нет. – Мягкость пропала из ее взгляда, и она стала все меньше напоминать мою Эвелин.

– Ты ошибаешься, – сказал я.

– Не будь дураком, Эдвард. – Теперь жестким стал и ее голос.

– А вот и ты.

Я сделал шаг назад, прочь от этого существа. Передо мной стояла не жена, а лишь очередное воплощение Темносвета и его лжи.

– Зачем, зачем ты хочешь все это бросить? – спрашивала «Эвелин». – Зачем мучиться и страдать, когда можно утонуть в море блаженства?

– Вот именно, утонуть, – сказал я. – Это и произошло со мной в притоне. Я позволил себе погрузиться в опиумную негу, до самого дна, но ничего там не нашел. Это было все равно что пытаться засыпать яму, продолжая ее раскапывать.

– Ты и есть эта яма, – процедила она. – Все вы лишь бездонная пустота.

Теперь существо ничем не напоминало мою жену. Да, оно имело ее облик, говорило ее голосом, даже источало тот же аромат розовой воды, однако в нем напрочь отсутствовала ее доброта, мягкость, человечность. Это была лишь очередная пытка Темносвета, упивающегося своей жестокостью.

– Знаешь, а ты мне помог, – сказал я. – Своими пытками ты заставил меня взглянуть в пустоту и найти причину жить. Когда Джек стоял в вороньем гнезде, готовясь прыгнуть, я не знал, как его отговорить, какими словами убедить его не сдаваться. И в отчаянии я наткнулся на ответ. Тогда я еще не осознал, что это он, а лишь повторил то, что мне говорил капитан Андерсон.

– И очень ему это помогло? – хмыкнул Темносвет. – Теперь он кормит рыб.

Я не стал отвечать на подначку.

– Он понимал, что человеку в жизни нужна цель. Нечто за пределами сиюминутных потребностей. В противном случае это не жизнь, а просто существование.

– Примитивные обезьяны, вы даже не существуете! – с отвращением произнесла «Эвелин». – Придумали себе жалкое оправдание! На самом деле вы не что иное, как мешки плоти, дергающиеся под воздействием веществ, пока ваше время не истечет.

Она обвела рукой оперный зал, свечи и ковры, наших детей, послушно сидящих в оркестровой яме.

– Если тебе так нужна иллюзия возвышенного бытия, то почему не выбрать эту?

– Ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю, – сказал я. – Ты предлагаешь мне пустую жизнь в пустом мире. Я это уже пробовал. И не нашел там ничего, кроме страданий.

– Страданий? – Она покачала головой. – Глупая тварь. Не желаешь блаженства? Хорошо, тогда я буду мучить тебя, пока ты не сломаешься.

«Эвелин» подошла вплотную ко мне; ее глаза сверкали злобой.

– Я заставлю тебя поверить, будто ты снова молод и счастливо живешь в Лондоне с красавицей-женой и сыночком, и каждый раз они будут у тебя на глазах расплываться гнилой слизью. Ты не будешь понимать, почему это происходит и зачем, а будешь лишь страдать, рыдать и молить своего бога о смерти, которая никогда не придет.

Издалека до меня снова донесся раскат грома – едва слышный, почти воображаемый, но, без сомнения, реальный.

– Я знаю, что это за звук, – сказал я. – Это не гроза; это мои друзья из последних сил отбиваются на укрепленной позиции. Ты просто хочешь меня отвлечь, чтобы я бросил их на верную погибель.

– Их нет! – прошипела «Эвелин». – Никого из вас тут нет! И никогда не было.

Дальнейшие споры не имели смысла и были Темносвету только на руку. Каждое потерянное мной мгновение вынуждало моих спутников еще дольше рисковать своей жизнью, сдерживая натиск врага.

Я развернулся и пошел прочь, оставив призрак погибшей жены за спиной. Она не стала идти следом. Вместо нее рядом возник отец, пытающийся поспеть за моим широким шагом.

– Ты погибнешь, доктор, – сказал он. – Погибнешь, не достигнув цели, и никто о тебе даже не вспомнит.

– Да, возможно, – кивнул я.

– Откуда тебе знать, что дальше ждет подлинная реальность? Быть может, ты столкнешься с очередной моей иллюзией?

– Ты так ничего и не понял, – сказал я. – Это не имеет значения.

Я вспомнил, что́ говорил тогда Джеку в вороньем гнезде: «Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него».

Я в последний раз оглянулся на Эви в белом шелковом платье посреди сцены, на Мэйлин с Джонатаном, готовых играть для меня до скончания веков и ждущих только моего слова. Отголоски прекрасных воспоминаний. Тени несбывшейся судьбы. Увы, лишь тени.

Я превратил свою жизнь в мавзолей утрат. Я боялся забыть их, боялся оставить позади, ведь это было бы неуважением к тем, кто так дорог моему сердцу. И привязанность к прошлому сковала меня не хуже привязанности к опиуму.

Но настал час освободиться от оков. На кону жизнь Джека и остальных – жизнь настоящих людей.

– Ты была для меня светочем, Эвелин, – сказал я. – Не только ты, все вы. Но ваш свет погас и вновь не разгорится, как ни печально это сознавать. Мне нужно двигаться дальше.

Я развернулся, открыл дверь и покинул оперный зал.