Сержант Бэнкс помог мне влезть на веревочную лестницу и тихо произнес:
– Вы уж спустите его, доктор. Хороший ведь малый.
– Не вы один так думаете, мистер Бэнкс.
– Что вы ему скажете?
– Не знаю, – ответил я и начал карабкаться.
Не успел я преодолеть половину расстояния до первой площадки, как судно резко накренилось и меня вместе с лестницей мотнуло в сторону. Испугавшись, что вот-вот сорвусь и сломаю позвоночник, я пропустил руки сквозь сеть и как можно крепче к ней прижался.
Насколько непросто было устоять на качающейся палубе, но там ты хотя бы опираешься на твердую поверхность. Веревочная же лестница постоянно болтается и извивается, грозясь в любой момент выскочить из-под ног или из рук, швырнув тебя в бушующее море.
Я никогда не любил высоту. Даже в детстве, пока другие мальчишки лазили по деревьям, я оставался на земле и просто смотрел. Для них это было приключение; я же видел лишь опасность сорваться и, сбивая по пути вниз ветки, переломать себе все кости – за то, что посмел бросить вызов силе тяжести.
А карабкаться на мачту было в сто крат труднее, чем на неподвижное дерево. Корабль постоянно уходил в затяжной крен, словно длинная рука пыталась смахнуть меня в пустоту. Веревки выгибались и перекручивались, ища возможности выскользнуть из моих пальцев. Я чувствовал себя паучком, который повис на паутине, влекомой ураганом. Снизу до меня доносился грохот волн, разбивающихся о корпус, и шум брызг, окатывающих палубу.
Как распоследний кретин, я обернулся на звук, опустил взгляд – и все внутри меня затрепетало. Я еще крепче вцепился в сеть и зажмурился, но от этого ощущение, будто я тряпичная кукла без костей, лишь усилилось.
«Боже, прошу, – взмолился я, – помоги мне справиться».
Какие неожиданные мысли. Вот уже много лет, как я утратил веру в высшую силу, присматривающую за нами с небес.
«Скинь меня в море, если будет на то твоя воля, но прошу: не забирай Джека».
Эта мысль привела меня в чувство. Нужно забыть про страх. Забыть про себя. Черт возьми, парень забрался в самое воронье гнездо без половины кисти; уж я-то с двумя целыми руками всяко справлюсь!
Я должен. Иначе юноша падет жертвой безумия, медленно распространяющегося среди экипажа.
Я сосредоточил все свое внимание на участке веревки прямо перед собой. Осторожно отцепив руку, я потянулся наверх и ухватился за следующую поперечину.
Вот так. У меня получится. Осталось поднять ногу.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем моя стопа нащупала очередную опору. Вдохновленный этой маленькой победой, я продолжил карабкаться – рука-нога, рука-нога, – не смотря вниз и не заглядывая выше следующего участка.
Лестница постепенно сужалась и вскоре стала совсем узкой. Не успел я засомневаться, что смогу подняться сколько-нибудь дальше, как оказалось, что я достиг первой площадки.
«Вот там начинается самое заковыристое», – говорил Бэнкс. И не соврал.
Веревочная лестница крепилась не за край площадки, а под ней, у стыка с мачтой.
Иными словами, площадка, будучи прямо надо мной, уходила краем мне за голову. И глядя на нее снизу, я задавался вопросом: какой сумасшедший додумался устроить подъем на мачту вот так?
Представьте, будто вы карабкаетесь по отвесной скале, а она потом отклоняется вам за спину. Так ведь подняться невозможно. Невозможно.
Я почти приготовился слезать: пускай все-таки этим занимается командор Хьюз… И все-таки нет. Нет, я должен двигаться дальше. Должен. Я потерял жену и сына, потерял Мэйлин. Тогда я ничего не мог сделать. Сейчас у меня есть шанс все исправить. Я не позволю этому ужасному миру растерзать еще и Джека.
И посмотрев на площадку во второй раз, я понял, что ошибся. Ее край не был у меня за головой. Так просто казалось из-за угла обзора.
На самом же деле от лестницы, на которой находился я, к площадке вела небольшая канатная сетка гораздо у́же моих плеч и всего три-четыре фута в длину – то, что командор Хьюз назвал дополнительной лестницей.
«Ну хорошо, – подумал я. – Хватит размышлять, пора действовать».
Я было потянулся туда, но тут корабль сильно качнуло и меня вместе с ним, словно букашку на кончике пальмового листа. Такое чувство, будто кубарем летишь в пустоту. Внутренности запросились наружу, и я, стиснув зубы, сглотнул, чтобы меня не вырвало.
Проклиная про себя мачты, снасти и чертову качку, я снова вцепился в канаты. Нужен был миг, всего лишь миг спокойствия, чтобы перебраться, но такого мига не случилось.
Взгляд мой упирался в узкую, крошечную площадку. На вид совершенно гладкая, ухватиться не за что.
Натуральное самоубийство. На веревочной лестнице я хотя бы могу зажать в кулаке канат, и то мне стоит большого труда удержаться. Если я попробую взяться за платформу, пальцы тут же с нее соскользнут.
От безысходности хотелось выть. Как вообще можно взбираться по чертовой мачте, когда тебя треплет из стороны в сторону, будто лист на ветру? Посылать человека на столь невыполнимое задание попросту жестоко и бесчестно.
«Довольно, – сказал я себе наконец. – Сколько можно распускать нюни? Ты должен туда подняться – ради Джека, – так что прекращай жаловаться и давай карабкайся».
Пришлось собрать в кулак всю волю, но я ухватился-таки за дополнительную лестницу. Я даже вскрикнул при этом: так нервным толчком из меня вышел страх.
Корабль снова от души тряхнуло, и крик превратился в протяжный вопль. Все до единого мускулы моего тела напряглись, сопротивляясь незримой силе, желавшей оторвать меня от канатов и бросить навстречу верной гибели.
Издав еще один вскрик, я ухватился за следующую поперечину. Потом за следующую. Потом за еще одну – и оказался головой вровень с первой площадкой.
Сердце бешено колотилось, каждая частичка моего тела дрожала и тряслась. Однако я все же справился.
Теперь было хорошо видно, что площадкой подъем не заканчивается; есть за что держаться и дальше. Вверх вела очередная веревочная лестница, и она была гораздо шире, чем дополнительная, поэтому я немедля ухватился за нее, обрадованный тем, что смогу обрести чуть больше устойчивости перед лицом бушующих волн.
Перебирался через край площадки я неуклюже, зато энергично, желая как можно скорее добраться до более широкой лестницы. Пыхтя, вскрикивая и натужно сопя, я все же сумел провернуть этот маневр и уже был на пути к вороньему гнезду.
Я поднял голову: как же еще далеко! Мало того, что расстояние казалось непреодолимым, так еще и вторая лестница на манер первой к концу сужалась.
«Смотрите строго перед собой», – напутствовал меня командор Хьюз.
Да, а ведь это и правда выход. Шаг за шагом: оторвать ногу, нащупать опору, подтянуться, перехватиться – и так далее. Не смотреть вниз. Не смотреть вверх. Не прикидывать, сколько осталось.
Постепенно я стал замечать, что корабельная качка, прежде такая непредсказуемая и пугающая, вовсе не столь внезапна, как кажется. В ней есть ритм, который вполне можно просчитать.
В каком-то смысле я чувствовал себя сейчас так же, как и много лет назад, когда только поступил в Королевский флот и впервые поднялся на борт корабля. Тогда при малейшем крене я начинал шататься, словно пьяный, натыкаясь на все углы к вящему восторгу и потехе просоленных морских волков. Однако со временем я привык к качке. Корабль пребывал в постоянном движении, но это движение было предсказуемым, и в конечном счете я уже машинально приспосабливался к любым, даже самым резким толчкам.
Очередным креном меня вновь отшвырнуло назад, но на этот раз я не цеплялся в ужасе за что попало. Раскачивающаяся подо мной веревочная лестница стала партнером в странном и незнакомом танце, который я тем не менее уже понемногу осваивал.
Следом меня увлекло вперед, на канаты; я не стал сопротивляться, а спокойно поддался движению, ощутил себя его частью. Теперь, куда бы корабль ни качнуло, я больше не боялся. Да, мощь толчков по-прежнему была опасной и с ней следовало считаться, однако страх она больше не внушала.
И так со всем. Когда отец в первый раз вложил мне в руку шпагу и стал учить делать выпады, я чуть не вывихнул запястье. С опытом пришла привычка, и я уже мог размахивать клинком совершенно не задумываясь.
Первые ноты, которые я выводил на скрипке, были мучением для слушателей. Затем неуклюжая возня смычком, порождавшая какофонию разрозненных звуков, превратилась в отточенные, выверенные, четкие движения, позволявшие мне достойно воспроизводить знакомые всем мелодии.
Какое дело ни возьми, везде одно и то же. Поначалу оно пугает, представляется неосуществимым, будто тебя бросили в бушующую пучину. А потом сквозь неразбериху проступает ритм, отходят на второй план страх и бессилие, и ты выплываешь на спокойную воду.
Добравшись до основания вороньего гнезда, я уже заранее угадывал очередные толчки и крены. Веревочная лестница ощущалась в руках как эфес шпаги или смычок скрипки.
Люк был прямо надо мной. Я просунулся в него наполовину и увидел Джека. Тот вжался в перила на противоположной стороне круглой площадки, выставив перед собой длинный кортик.
– Это я, Джек, – сказал я. – Доктор Пирс.
– Нет, – произнес он, нерешительно поведя кортиком в мою сторону.
– Зачем ты сюда поднялся, Джек?
Юноша не ответил. Я заметил, что повязка на его искалеченной кисти пропиталась кровью – видимо, следствие тяжелого подъема.
– У тебя кровь, – сказал я. – Ты повредил раненую руку.
– Она никогда не была мной. Видите?
Он провел лезвием кортика по руке над бинтом. Из разреза тут же засочилась кровь. Несколько капель упали на площадку, несколько, подхваченные ветром, улетели за перила.
– Не делай этого! Ты истязаешь себя!
– Это не я, – произнес Джек. – Боль – это не я. Кожа, мясо, кровь – это все не я. Меня нет. И никогда не было.
Точно так же вели себя сгоревшие пираты на брошенной джонке. Полное безразличие к ранам и даже к смерти. Но чтобы такое говорил Джек – веселый, задорный, улыбчивый Джек, полный жизни, восторга и любопытства… Вот и он заразился странным бредом, охватившим экипаж. Почему он?..
– Не надо так, – сказал я.
– Вы же знаете, что это правда. Вам это известно лучше, чем кому-либо другому.
Теперь он говорил словами призрака, притворявшегося моим отцом в парусном чулане. «Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от прочих приматов, наводнивших это деревянное корыто, знать ответ?.. Нет никакого „я“. Вы все – это просто мясо».
– Джек, посмотри на меня. Послушай. Ты употреблял опиум?
– Нет никакого «я»! – зло и настойчиво крикнул он срывающимся голосом.
– Употреблял или нет?
Юноша опустил голову и безразлично уставился на порезанное предплечье.
– Все гардемарины пробовали, и я тоже. Он показал нам как.
– Кто – он? Кто вам показал?
– Тот, кого называют Уэст.
Уэст… Ну конечно, кто же еще. Вечно везде сует свой нос, любым способом старается втереться в доверие ко всем подряд. Естественно, именно он все это время исподтишка распространял опиум среди экипажа.
– Уэст научил гардемаринов курить, и они сидели в трюме, передавая трубку по кругу. Потом очередь дошла и до этого тела.
«До этого тела». Говорит о себе, как о неодушевленном предмете, – так же делал и Уильям Райт. Нужно было найти способ заставить Джека вспомнить, что он человек, а не бездушная кукла.
– И после этого тебя стали преследовать видения? – спросил я.
Джек продолжал смотреть на свою культю.
– Много видений. Чудесных, жутких, невозможных.
– Что ты увидел?
– Правду. Всю п-правду, – голос Джека начал захлебываться, – и она н-невообразимо ужасна.
– А кто тебе ее показал?
Юноша поднял взгляд к небу. Оттуда на нас взирало зловещее око, которое, как я уже убедился, не было ни звездой, ни кометой.
– Вот это? – спросил я.
– Да. Темносвет.
– Как-как ты сказал? – осипшим вдруг голосом произнес я.
Лишь я и командор Хьюз слышали, как Уильям Райт называет комету Темносветом, и никому, кроме капитана, не сообщали. Еще тем же названием пользовался призрак отца, но здесь все можно списать на игру моего одурманенного сознания. Джеку попросту неоткуда было узнать это слово. Если только…
Если только ему не подсказал кто-то другой.
Или что-то другое.
– Кто назвал тебе это имя, Джек?
– Он сам. Темносвет.
Мне стало дурно, внутри будто все перевернулось – и уже не от того, что воронье гнездо мотало из стороны в сторону. Как бы тяжело ни было принять, что комета имеет неизученное свойство в сочетании с опиумом вызывать галлюцинации, новое откровение грозило оборвать последние ниточки, удерживавшие меня от погружения в бездну сумасшествия.
Такого не может быть. Не может, и все. Однако слова Джека указывали на то, что Темносвет – не объект на небе, а живое существо, обладающее волей и способное управлять сознанием человека.
«Полагаю, вы уже поняли, что это не простая комета, – говорил мне призрак отца. – Не какое-то там небесное тело».
Если бы Джек сам придумал слово «Темносвет», то ничего страшного. Если бы это слово придумал Уильям Райт и Джек услышал его – тоже. Но когда два разных человека независимо друг от друга дают комете одинаковое название, это может означать только одно.
Его им и правда сообщил сам Темносвет.
Я осторожно поднял голову к небу, откуда око взирало на нас со своего насеста. Нет, это не комета. У нее нет хвоста, она слишком большая и аморфная, а еще совсем не двигается. Мы сами присвоили оку этот ярлык, потому что иных вариантов наше сознание не предусматривало.
На самом деле перед нами было нечто иное. Нечто разумное. Целеустремленное. Зловещее.
Джек наблюдал за тем, как я отчаянно стараюсь удержать остатки рассудка. Так же отчаянно я цеплялся за веревочную лестницу.
– Вы ведь тоже его видели, да? – спросил он.
Врать юноше смысла нет. Годится только правда.
– Да, – ответил я. – И не раз.
– Он хочет, чтобы мы добрались до острова. Там его сила больше.
«Отправляйтесь на остров, юноша, – говорил призрак. – Там свершится ваше предназначение».
Прибавить к этому отчаянные мольбы Хиггса. Слова Уильяма Райта. А если подумать… даже капитан демонстрировал странную потребность попасть на остров, где якобы укрыта некая пиратская цитадель, разгромив которую они с «Чарджером» войдут в историю.
«Он хочет, чтобы мы добрались до острова».
Значит, это не просто мыслящее существо, а существо с целью. И с самого своего появления оно направляет наши поступки – показывает иллюзии, заставляющие нас плясать под его дудку.
Джек продолжил говорить, прервав порочный круг моих размышлений:
– Это бессмысленно. Все бессмысленно. Когда мы умрем, ничего не останется. Совсем. Ничего нельзя сохранить; нет ни души, ни загробной жизни, ни какого бы то ни было «я». Все, что я пережил, все мучения и страдания, через которые я прошел, не имеют значения. Так зачем тянуть эту лямку?
Я не находил слов для ответа. Мой разум и без того никак не мог отойти от осознания, что Темносвет – не бездушный объект, а нечто живое.
Нужно было что-то сказать, нужно было как-то вырвать юношу, утратившего веру в жизнь, из лап отчаяния, однако в голову ничего не приходило. Осталось уповать на слова капитана, которыми он увещевал меня прошлой ночью.
– Нам просто необходима цель, – медленно, неуклюже подбирая слова, проговорил я.
– Что?
– Нам нужна цель. Долг, лежащий за пределами мелочных интересов, способен придать жизни смысл.
– Вы что, не слушаете? Нет никакого смысла!
Врать юноше я, конечно же, не собирался. Моим единственным шансом достучаться до него было найти правильные слова.
– Возможно, ты и прав, – сказал я. – Если судить по всему, через что я прошел, по всему, что мне показал этот… Темносвет, можно решить, что в нашем существовании и правда нет смысла. Однако это значит лишь то, что наша задача – его отыскать. Найти свое место в безразличной Вселенной – вот в чем предназначение человека.
– А чего ради? Когда мы умрем, все кончится, как будто этого никогда и не было, – сказал Джек. – Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас? Почему не броситься в море, не разбиться о палубу? Ведь ничто не имеет значения. И я тоже не имею значения.
– Это не так.
– А вот и так. Вы же сами говорили: глаза, уши и сознание несовершенны, все наши ощущения можно обмануть. И вы были правы. Ничему верить нельзя. Все, что мы есть, лишь притворство, иллюзия, ложь. Бессмысленная игра. Ничего реального нет.
Я попытался вскарабкаться в воронье гнездо, чтобы быть поближе к Джеку, на случай если он вдруг решит броситься через перила. Он закричал на меня и стал размахивать кортиком. Пришлось зависнуть на лестнице, по пояс в люке.
Нужно было продолжить отвлекать юного гардемарина разговором, чтобы он не исполнил свою угрозу.
– Жизнь – особенная штука, Джек. В человеке есть что-то, отличающее его от куска глины. Не знаю точно что, но что-то определенно есть.
– А как же Хиггс? – возразил Джек. – Всего один удар по голове, и человек полностью преобразился. Может, и не было никакого Хиггса, никакой постоянной личности? А если так, то, видимо, нет и бессмертной души, остающейся неизменной, что бы ни происходило с телом.
– Хиггс был под воздействием опиума, – сказал я. – Как и ты сейчас. И как и ты, он поддался на ложь Темносвета.
Однако Джек меня не слушал.
– Если нет Хиггса, – продолжал он, – то нет и меня. Я все равно что волны, которые постоянно меняются. Кем я буду завтра? Послезавтра? А что будет, когда я умру? Все исчезнет. Бесследно. Нет никакого смысла. И никакой цели. Я брошу это тело в воду, и ничего не изменится. Звездам все равно, небу все равно, морю все равно.
– Мне не все равно, Джек, – сказал я. – Я буду очень переживать. Прошу тебя, не делай этого. Ты причинишь своим родным и близким настоящую боль.
– Родным и близким? – хмыкнул Джек. – Я видел их. Темносвет мне показал.
Он утер катившиеся из глаз слезы.
– Я видел и отца, и мать. Они резали себя ножами и смеялись. А потом задушили мою сестру и бросили ее тело в корабельную топку, будто уголь.
– Это всего лишь иллюзии, Джек. Иллюзии.
– Все было взаправду! Я видел это, чувствовал запах, слышал смех и вопли. Им было плевать на мою сестру, плевать на меня, плевать даже на самих себя. Ведь мы ничто. Какие же это иллюзии? С чего вы взяли, что Темносвет показывает неправду?
Он посмотрел на палубу.
– Вы поднялись сюда, чтобы спасти меня. Однако спасать нечего.
– Неправда, – сказал я. – Ты хороший юноша, у тебя вся жизнь впереди. И есть ради чего ее прожить.
– Нет. Я видел, кто я такой – на самом деле. Просто кусок мяса.
– Неправда! Что бы тебе ни показал Темносвет, все это неправда.
– Вот неправда! Вот! И вот! – закричал он, вцепляясь себе в лицо, волосы, одежды. – Вот это неправда!
– Он обманывает тебя, Джек. Он и меня пытался обмануть. Показывал мне мою жену, сына, дочь. Показывал их тела, обычные куски мяса. Как будто их никогда не было.
Я почувствовал, как мой голос крепнет, а в голове рождаются нужные слова:
– Но они были, Джек. В самом деле были. И я их в самом деле любил. И боль от их утраты самая что ни на есть настоящая. Прошу, Джек, спускайся со мной. Если ты оборвешь свою жизнь, эту боль мне уже не вынести. Прошу, Джек, ради меня.
– Настоящая… – почти с отвращением произнес он. – Откуда мне знать, что вы настоящий? Откуда мне знать, что я сам настоящий?
– Ты настоящий, Джек. Иначе и быть не может. Если тебя нет, то как ты можешь задавать эти вопросы? Cogito ergo sum, помнишь?
Плечи у него затряслись, а на глазах выступили слезы облегчения.
– Эт-то и правда в-вы…
– Да, – сказал я. – Да. Я с тобой.
– Но как быть с ужасами, которые мне показал Темносвет? С истинной природой мира?
– Ты уже сам ответил на этот вопрос. Наши чувства можно обмануть. Наши мысли можно запутать.
Медленно и осторожно я пролез через люк в воронье гнездо. Джек отпрянул, вжимаясь в перила, хотя кортик все же опустил.
– Отчаяние – тоже состояние ума, Джек, – продолжил я. – Оно может окутать сознание подобно густому туману, в котором все кажется серым, расплывчатым и мертвым. Но в конце концов туман рассеивается, и снова начинает светить солнце, возвращая окружающим нас вещам жизнь, форму и краски. Потерпи немного, Джек, и тучи разойдутся. Поверь мне, так всегда бывает. А когда ты снова сможешь мыслить ясно, то увидишь, что жизнь в самом деле прекрасна. Главное – найти опору, которая поможет продержаться до этого момента.
– У меня нет никакой опоры, – сказал он.
– Ее можно отыскать друг в друге. Всегда есть тот, кто будет рядом. Спускайся со мной, Джек. Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него.
Юноша посмотрел на мою руку, и я увидел в его глазах, что он готов за нее взяться. Видения, насланные Темносветом, потрясли его до глубины души, но какая-то часть все же смогла услышать меня и поверить мне.
Джек подполз к моей протянутой руке, схватился за нее, и я подтащил его к себе. А потом мы из последних сил вцепились в мачту.