Нижняя, или грузовая, палуба пароходофрегата – это широкий трюм, разбитый на множество помещений-каморок. У каждой своя функция: в одной держат уголь, в другой – бочки с солониной, в третьей – краску, в четвертой – хлеб и так далее. На дверях, ведущих в арсенал и ахтерлюк, где хранится ром для грога, висят замки.

Мне, впрочем, туда и не требовалось. Достаточно было дойти до середины орлоп-дека и спуститься на один пролет.

В трюме было ощутимо прохладнее. Возможно, потому, что он располагался ниже ватерлинии. Прохлада приносила облегчение – поначалу, по крайней мере. В Южно-Китайском море всегда чересчур жарко. Свободно вздохнуть можно только стоя на верхней палубе под неутихающим ветерком.

Парусный чулан был одним из самых просторных помещений трюма. Там повсюду, выпирая из разнообразных ящиков и сундуков, лежало сложенное полотно.

Центр чулана занимал широкий стол, на котором мастер обыкновенно чинил паруса. Сейчас на нем покоилось то, что починке не поддавалось: тела Корбина и Мак-Дугала.

Трудно представить себе двух более различных людей, однако вот они, лежат бок о бок, укрытые с головой одинаковыми простынями.

Я оттянул ткань с лица Мак-Дугала. Как мне хотелось снова услышать его сумбурное бормотание, которое с трудом удавалось разобрать! Увы, единственным звуком был громкий скрип досок покачивающегося на волнах корабля.

Трудно сказать, отчего гибель каптенармуса так меня тронула. Я не то чтобы долго его знал. Видимо, расчувствовался от принятого ранее лауданума. Хотя нет, тут что-то другое. Опиум, напротив, освобождает от забот.

Мак-Дугал был запоминающейся личностью; его тяжелую походку и вечное бормотание ни с чем было не спутать. Как и его колотушку, что болталась на ремешке вокруг запястья и в любой момент была готова ткнуть зазевавшегося матроса под ребра. А с каким рвением он следил, чтобы на борту не разжигали огонь! Ты чувствовал себя спокойнее, зная, что каптенармус всегда где-то рядом: прочесывает палубы, ища и пресекая малейшие нарушения дисциплины.

И все, что от него осталось, – это безжизненная груда мяса на столе.

Или вот Корбин. Небрежный, дерзкий Корбин! Невзирая на недостатки, он был живым – во всех смыслах. Он ходил, разговаривал и доводил меня, а теперь его губы смолкли и посерели. Теперь ему уготовано лишь стать кормом для рыб.

На месте этих людей как будто образовалась странная зияющая дыра. Пространство, которое они заполняли собой, своим обликом и голосом, опустело. А знай я их получше, утрата, вероятно, ощущалась бы еще сильнее.

Как после ухода моей жены. Или гибели моего ребенка, которого я, по сути, и не знал. Трудно поверить, что можно тосковать по кому-то совершенно незнакомому. Что можно горевать по нему так же искренне, как и по тому, кого любил всем сердцем. Ничто не в силах было заполнить пустоту, которую раньше заполняла моя жена и мог бы заполнить мой сын.

А ведь еще есть Мэйлин, чья смерть тоже оставила прореху в моей душе. Если эта «душа» вообще существует.

Флакончик в кармане бушлата настойчиво напоминал о себе. Столько боли, столько отчаяния, а избавление – вот оно. Никто не увидит, никто не узнает.

Именно такая слабость и толкает на скользкую дорожку. В груди становится пусто, словно выдохнешь – и грудная клетка схлопнется, руки опускаются, дух падает, и уже нет сил дальше противостоять порочной страсти.

Возможно, поэтому я вызвался зашить мертвецов. Чтобы появился повод вновь поддаться старой привычке.

Едва горлышко флакона коснулось моих губ, я ощутил себя неудачником, слабым и беспомощным. А потом опиум подействовал, и я перестал чувствовать что-либо вообще. Головная боль, горечь утраты, раскаяние от очередного срыва – все ушло. Открыв глаза, я снова посмотрел на Корбина с Мак-Дугалом, но видел в них теперь лишь бесполезный мусор.

А потом произошло нечто странное. Паранойя, охватившая весь экипаж, проникла и в мое сознание.

Бред какой-то. Опиум создает ощущение легкости и беспечности – в том и суть его привлекательности. Он словно по волшебству снимает боль, а заодно забирает душевные муки. Это беззаботность в самом незамутненном смысле: никто и ничто тебя больше не тревожит, даже собственная жизнь.

Не было никаких оснований опасаться, будто в закоулках «Чарджера» затаились сгоревшие пираты с брошенной джонки и, зажав ножи в зубах, поджидают случайную жертву. Однако я поймал себя на мысли, что всматриваюсь в каждую тень и постоянно оглядываюсь, проверяя, нет ли за спиной обугленного безумца, готового всадить в меня клинок.

В каждом скрипе мне чудились осторожные шаги, словно кто-то крался следом за мной. Сам воздух дышал злобой, и она давила со всех сторон, терпеливая, голодная, безжалостная.

И тут я услышал звук: тяжелые, резкие удары, доносившиеся из соседнего помещения. Как будто кто-то ритмично, в такт моему сердцу, рубил мясо.

Я развернулся на месте, выхватывая револьвер, но мой взгляд уперся в черноту. На нижних палубах всегда темно. Лампа, которую я взял с собой, чтобы заняться Корбином и Мак-Дугалом, стояла у меня за спиной, и ее света не хватало. Тьма сжималась вокруг крошечной дрожащей сферы, настойчиво принуждая ее уступить. Я медленно попятился к лампе, спасаясь от того, что поджидало за освещенным кругом.

– Кто здесь? – крикнул я.

Никто не откликнулся, стук не прекратился. Я позвал снова… Ответом был только стук.

В том помещении я ни разу не бывал. Я всматривался в дверь, словно мог, если поднапрягусь, проникнуть взглядом сквозь доски и узнать, что внутри. Увы, я лишь едва различал приглушенный стук лезвия о дерево. Тук. Тук. Тук.

Ерунда, вероятно, просто какой-то матрос плотничает. Хотя верилось мне, конечно, с трудом. Стучал не молоток, а именно тесак или топорик. И неясно, почему человек за дверью не отозвался на мой оклик. Что-то нехорошее там творилось, очень нехорошее. Я нутром это чуял.

Нужно пойти и посмотреть. Какая бы жуть ни поджидала меня внутри, те ужасы, которые рисовало сознание, опираясь только на монотонный, леденящий душу стук, могли запросто свести с ума.

Поэтому я, выставив перед собой револьвер, медленно пошел к двери. Удары тем временем не прекращались, и от каждого я вздрагивал, как будто это меня рубили на части.

Я взялся за ручку двери и стал осторожно отворять, чтобы не спугнуть того, кто внутри. Я даже дышать перестал, однако ржавые петли скрипели не хуже стариковских суставов, и я в панике осознал, что никакой внезапности не получится.

Оставалось лишь распахнуть дверь настежь и надеяться, что револьвер меня защитит.

Едва дверь открылась, в глаза мне, заставив прищуриться, ударил свет.

Я разглядел массивный деревянный стол, и возле него спиной ко мне стоял мужчина, что-то разделывавший мясницким тесаком. По всему помещению висели крюки, на которых болтались туши коров и другого крупного скота.

Я замер в проходе. Рука с револьвером немного подрагивала. Лица я не видел, но что-то в фигуре мясника было отдаленно знакомым.

– Ну, юноша, так и будете стоять на пороге?

Это был голос моего отца. Только не снова!..

Призрак обернулся, и я захотел убежать, однако дверь в парусный чулан почему-то оказалась закрыта. Я уперся в нее спиной, пытаясь нащупать ручку, но пальцы ловили лишь пустоту.

Стало трудно дышать. Воздух не желал проникать в горло и легкие, а сердце бешено колотилось, когда я с ужасом смотрел на мясницкий фартук и окровавленный тесак в руке при-зрака.

– Что вы застыли столбом, юноша? Идите сюда, подсобите отцу.

– Вас не может здесь быть, – сказал я. Мой голос больше напоминал сдавленный писк.

Он тяжело вздохнул.

– Начинается…

Я наставил револьвер на призрака, а тот в ответ презрительно вскинул бровь.

– И что дальше вы намерены делать? Мм? Застрелите собственного отца?

– Вы не мой отец.

– Разве? А кто же тогда? Пора бы вам перестать отрицать очевидное, или мы так и будем топтаться на месте.

Я попытался сглотнуть, но в горле пересохло.

– Это опиум. Все дело в опиуме.

– Опиум, опиум, опиум… – проворчал он, качая головой. – Свет у вас клином на этом опиуме сошелся, что ли? Не понимаю, почему вы придаете ему столь большое значение. Точнее, его употреблению. Он спасает вас от боли. Спасает от горя. От всего этого.

Призрак указал тесаком на груду бычьих туш, но когда я повернул голову, то увидел там вовсе не их, а множество сваленных в кучу тел мужчин и женщин. А сверху, голая и бездыханная, лежала Эвелин.

Видеть ее было страшно, однако еще страшнее было видеть ее обнаженной. Всегда такая застенчивая, она очень стеснялась своего тела и мнимых несовершенств, которых, уверял я ее, не было и в помине. Перед тем как лечь со мной на брачное ложе, Эвелин просила меня выйти из спальни и ждать, пока она не разденется и не укроется одеялом. Лишь изредка, в те минуты, когда ее неловкость была подавлена вином, она позволяла мне взглянуть на свою нагую красоту.

А теперь моя жена лежала в самой бесстыдной позе, будто дешевая проститутка.

Но это было еще не все. Рядом, тоже раздетая догола и мертвая, на крюке висела Мэйлин. Шея у нее вывернулась под неестественным углом, а из раскрытого рта свисал посиневший язык.

Я издал сдавленный всхлип и рухнул на колени. Я не знал, куда деть руки; не знал, куда деваться самому.

Меня окружали тела мужчин и женщин, подвешенные на крюки, словно мясные туши. Многих я узнавал: кто погиб во время войны, а кто у меня на операционном столе, когда я служил в Китайской станции. Они были нагие, лишенные не только одежды и достоинства, но и той искры, что делала их непохожими на остальных. Лишенные всего. Гниющая плоть, выставленная на всеобщее обозрение.

Я снова посмотрел на отца; тот по-прежнему хранил совершенно бесстрастное выражение лица. А потом я увидел, что́ лежит на столе. Что́ именно он разделывал тесаком, когда я вошел.

Моего сына. Моего мертворожденного сына.

Это стало последней каплей. Что-то во мне надломилось, и ужас обернулся гневом. Все внутри запылало, я вскочил на ноги и с криком «Чудовище!» ткнул револьвер в лицо кровавому мяснику.

– И что вы мне сделаете этой игрушкой? – произнес он. – Если меня, как вы говорите, здесь нет? Все равно что стрелять в ветер. Или убивать море.

– Это. Мой. Сын! – Голос у меня дрожал от ярости.

– Это? Нет, это ничто. Лишь груда мяса. Все здесь одно сплошное мясо. Оглядитесь.

Я послушался. Вместо тел на крюках снова медленно покачивались говяжьи туши.

– Ну что, так лучше? – спросил отец. – Такое мясо вас устраивает?

Я зажмурился, стараясь не дать пошатнувшемуся рассудку окончательно меня покинуть. Ничего этого не может быть. Невозможно. Однако отец казался столь живым, столь настоящим, будто протяни я руку – и она коснулась бы чего-то неподатливо-твердого. Голос отца был звучным и раскатистым, каким я его и помнил; он пробирал до мурашек. Даже дерево, мясо и прочее пахли… как взаправду.

– Больше ничего в вас и нет, – продолжал отец. – Во всех вас. И в вашем сыне, и в супруге, и в той узкоглазой девчонке, с которой вы никак не могли расстаться. Да и в тех двоих, что в соседней комнате, которых вы столь прилежно зашивали, следуя глупому ритуалу. Вы так держитесь за иллюзию, будто посмертная участь их хоть сколько-то волнует. А на самом деле их никогда и не было.

Эти слова вернули мое сознание к реальности.

– Вы уже говорили мне: «Их никогда и не было». Что это вообще значит?

Отец криво усмехнулся, как делал всегда в ответ на очередную мою глупость.

– Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от прочих приматов, наводнивших это деревянное корыто, знать ответ? Вы видели, как человек рождается и как умирает; вы резали и зашивали его. Вы заглядывали внутрь и знаете, что приводит механизм в движение… Или уже забыли, как в Лондоне разделывали трупы, овладевая мастерством мясника?

Он никогда не мог понять и принять мое увлечение медициной.

– Мастерством хирурга, отец. Я врач, а не мясник.

– Хирург, мясник – какая разница? Мясо отличается, а методы одни.

– Разница в том, что хирург спасает жизни, – сказал я. – Уменьшает страдания людей.

– Да, да, – отмахнулся он. – Вы получили возможность разобраться в устройстве механизма, но ничего так и не усвоили. Даже теперь, после всего, что видели и что пережили, после всего, что я вам показал, вы по-прежнему отрицаете истину, которая навязчиво преследовала вас с самого детства.

– Какую же?

– Вы обсуждали ее с Джеком. Если малейшее повреждение той кучки серого вещества, что вы зовете мозгом, полностью меняет личность человека, то кто он на самом деле? Кто на самом деле вы?

Я открыл было рот, чтобы ответить, однако отец меня перебил:

– Вот именно этим вы мне и интересны. Когда я показываю эту истину другим приматам, они теряют дар речи. А вы… Вы ведь всегда это знали?

– Знал что?

– Что никакого «я» нет и никогда не было. Вы даете друг другу имена и верите, будто волшебным образом отличаетесь от куска глины, но это лишь дурацкий спектакль. Нет никакого волшебства. Нет никакого «я». Каждый из вас тешит себя иллюзией, что он личность, что у него есть душа – некий призрак, обитающий в машине. Ребячество! Настоящая, неприкрытая истина состоит в том, что вы все – просто мясо.

Я замотал головой и указал на дверь, за которой находились тела Корбина и Мак-Дугала:

– У меня есть долг перед этими людьми…

– Хватит нести чушь, – отрезал отец. – Вместо того чтобы тратить силы на бессмысленные ритуалы, вам следует устремиться к острову.

– Опять этот остров… Человек на сгоревшем судне – Уильям Райт – тоже говорил, что ему нужно на остров. Что остальные уже на пути туда.

– Вот только те огарки на остров уже не попадут. А вы – должны.

– Он упоминал о некоем «Темносвете». Комете, что висит в небе над нами.

– Комете! – хмыкнул отец. – Что за вздор. Полагаю, вы уже поняли, что это не простая комета. Не какое-то там небесное тело.

– А что же?

– То, что ваш обугленный кусок мяса назвал Темносветом, лежит вне вашего ограниченного понимания. Даже не пытайтесь его осознать, а просто подчинитесь. Отправляйтесь на остров, юноша. Там вы отыщете все ответы. Там свершится ваше предназначение.

Он смерил меня знакомым презрительным взглядом.

– У вас есть шанс раскрыть тайны Вселенной, вернуть утраченные знания, а вы предпочитаете тратить время… на всякую ерунду. Отправляйтесь на остров. Или вас ждет это, – он указал на болтающуюся тушу.

– Вы не можете мне навредить, – сказал я. – Вы не настоящий.

– Разве? Что ж, давайте я покажу вам, кто из нас здесь настоящий.

Отец протянул ко мне длинную руку. Я остался на месте: в конце концов, это лишь бесплотный призрак, порождение разума.

Вдруг цепкие пальцы тисками сжали мне запястье, и я совершенно растерялся. Мир сузился в одну точку от прилива страха и адреналина. Нет, нет, такого не могло быть! Тем не менее сильная рука подтащила меня к верстаку и больно прижала ладонью к грубой деревянной поверхности.

Изо рта вырывался только какой-то писклявый свист, мысли носились по кругу, мозг отказывался верить в происходящее – даже когда сверкнул поднятый тесак, со свистом рассек воздух и меня обожгло болью, а из груди исторгся настоящий крик, и я, выронив револьвер, упал на колени с прижатой к животу окровавленной культей.

– Доктор?..

Голос принадлежал уже не отцу.

Это был Дэвис. Я открыл глаза. Все исчезло: и отец, и крюки с мясом, и залитый кровью стол. А рука, которую я прижимал к животу, оказалась целой и невредимой.

В помещении было темно и тесно от бочек с ящиками, а из людей были только я и Дэвис.

– Вы в порядке? – спросил парусный мастер. – Мне как будто послышались голоса…

Якобы отрубленной призраком рукой я подобрал револьвер и неуклюже поднялся. Все-таки хорошо, что я его выронил. Объявись Дэвис, когда я был вооружен, то, не ровен час, я бы выстрелил.

– Все нормально, – глухо проговорил я, будто пьяный, и, бормоча бессвязные оправдания, поспешил прочь, подальше отсюда – куда-нибудь, где можно разобраться, в какой кошмар мне довелось угодить.