Тело доктора Корбина отнесли в трюм, чтобы впоследствии зашить в парусину и устроить положенные морские похороны. Мальчишка-фельдшер, как мог, оттер кровь с пола, и я его отпустил. Подошло время ужина, а на меня снова накатила головная боль.

С убийством Корбина вроде как разобрались, но вопросов все равно было больше, чем ответов. Я сидел один в притихшем и опустевшем лазарете. Мне не хватало Хиггса, готового сбежать или устроить еще какую-нибудь глупость; и Джека, расспрашивающего меня о тайнах мироздания; и даже Корбина, как бы я ни ругал его за расхлябанность.

Цзя-ин тоже не хватало. Ее упекли в карцер, невзирая на мои заверения, что к убийству она не причастна.

Глядя в пустой угол, я поймал себя на мысли, что думаю о ней. Может, это от давящей тишины, а может, от сумбурного момента близости, который мы испытали накануне ночью, когда я принял Цзя-ин за жену. Да, это был морок расстроенного сознания, оказавшегося под воздействием наркотика, в который подмешали какой-то галлюциноген, однако со смерти Эвелин я ничего подобного не испытывал. Когда так долго живешь в пустыне и наконец припадаешь губами к холодному и чистому роднику… полагаю, вполне естественно желать большего.

Или, возможно, я просто додумываю лишнее. Когда наваждение спало и я понял, что сжимаю в объятьях вовсе не супругу, Цзя-ин тоже выглядела весьма растерянной и смущенной. Кого представляла себе она, прижимаясь ко мне?

Не имеет значения. Я же ее совсем не знал. Совсем. Мы виделись лишь пару дней, почти не разговаривали. Я мог полагаться только на чутье, но учитывая, как легко я поддался на соблазн снова покурить опиума, доверять своему чутью мне определенно было нельзя.

Груз опиума, изъятый у пиратов, содержал некий галлюциноген. В нем-то все и дело. Эпизод с Цзя-ин, призрак отца, безумие сгоревших пиратов на джонке… наркотическое воздействие было единственным разумным объяснением.

А что же Хиггс? Очевидно, последствия удара головой усугубились от увеличенной дозы лауданума, которую ему дал Корбин.

Была в этом какая-то горькая ирония: несчастный доктор раздавал опиум как леденцы, за что и поплатился. Возможно, Хиггс, проткнув его, даже спас не одну жизнь. Беспечные назначения Корбина наверняка в конце концов привели бы к передозировкам.

Сев за стол, я взял в руку почти пустой флакон. Господи, как же болела голова. Болело все. Целый день я боролся с недомоганием, а тут еще и жуткая встреча с сожженными пиратами, и убийство помощника – неудивительно, что я так утомился.

Хотелось просто расслабиться. Всего ненадолго ощутить себя не так, будто голову зажали в тиски. Отогнать навязчивые образы: горящий безумным огоньком глаз Райта, разглядывающего пронзенную руку; безжизненный взгляд Корбина, которого я не далее как час назад отчитал за халатность; испуганное лицо Цзя-ин, которую уводят в карцер; искалеченная кисть Джека; воспоминания о жене, сыне и Мэйлин, давно погребенные, но теперь ожившие, – все это. Все это.

А решение вот оно, у меня в руке. Лекарство, которое точно даст мне то, чего я так желаю. Те, кто не испытывает боли, очень скоро судят мучающихся за их крики и слезы. Тем, кто сыт, очень легко смеяться над голодающими, которые дерутся за каждую крошку. Я ощущал себя как утопающий на последнем издыхании: еще чуть-чуть, и начну глотать воду, – а избавление от всех бед было прямо передо мной.

Я бы рад сказать, что мне хватило выдержки в ту минуту, что я вспомнил, как тяжело было избавиться от зависимости, и потому не свернул вновь на дорожку, которая привела меня на долгие месяцы в опиумный притон. Однако боль, усталость и растерянность возобладали, а лекарство оказалось под рукой.

Совершенно не задумываясь, я добавил несколько капель лауданума в воду и немедленно выпил. Меня влекло под откос, и я не мог остановиться.

Знакомая горечь на языке – и уже в следующий миг боли не стало. Голова прошла, суставы не ломило. Меня больше не тревожили ни сгоревшие люди, ни гибель Корбина, ни участь Цзя-ин. Лица родных испарились вместе с раскаянием за то, что я снова поддался пагубной страсти. Все будто тряпкой смахнуло.

Я наконец-то смог вздохнуть глубоко и спокойно. Закрыл глаза, отгораживаясь от мирской суеты. Просто расслабился.

Какое-то время я так и сидел, смежив веки, позволяя опиумной неге окутать разум. Мои мысли, бесформенные и невесомые, блуждали в дымке, не в силах меня потревожить.

А потом все вдруг переменилось. Я больше не был один у себя в лазарете, не парил в безмятежном опиумном тумане. Прошлое вернулось, чтобы мучить меня.

За спиной послышался голос – тоненький, женский и страшно, до ужаса знакомый. И говорил он по-кантонски:

– Шу-шу.

Господи, нет. Только не это, Господи.

– Шу-шу!

«Шу-шу» – так меня звала Мэйлин. Дядя.

– Мне больно дышать, – молил голос.

Нет, нет, только не это. Только не это…

– Дядя, мне больно дышать.

Отчаянно не хотелось оборачиваться и смотреть, ведь я знал, что́ именно там увижу. Однако выбора не было. Голос сам по себе не умолкнет, и, возможно, взглянуть в лицо своим демонам лучше, чем игнорировать их.

Как же я ошибался.

Она была передо мной – такая же, какой я нашел ее в тот ужасно жаркий гонконгский день. Стройное, хрупкое тело, болтающееся в петле, неуклюже запрокинутая голова. Распахнутые, выпученные глаза. Всклокоченные волосы, разметавшиеся по серому лицу. Приоткрытый рот, из которого свешивается язык.

В углу пустого лазарета – моя убитая дочь, Мэйлин. Когда-то прекрасная, счастливая и полная жизни, теперь – бледный изуродованный труп, способный, однако, разборчиво говорить несмотря на сжимающую горло петлю и вывалившийся язык.

– Дядя, помоги, – сказала она, глядя на меня остекленевшими глазами. – Прошу тебя, помоги.

– Я… я не могу, – сказал я. – Не могу…

– Помоги мне. Почему ты меня не спасешь?

– Я пытался, – хрипло прошептал я; слова царапали глотку. – Изо всех сил пытался. Их было слишком много, они уволокли тебя. Я хотел тебя спасти. Я бы все сделал, я бы жизнь отдал, чтобы спасти тебя.

– Вот я здесь, дядя.

– Нет, – сказал я. – Нет. Ты не можешь быть здесь.

– Могу. И буду. На острове, дядя. Прошу, доберись до острова. Я буду там, я буду тебя ждать, только поспеши. Мне больно дышать, я задыхаюсь. Прошу, дядя, поспеши.

– Нет! – закричал я, вскакивая, сотрясаемый рыданиями, а когда опять поднял взгляд, Мэйлин уже не было. И все же мой разум отказывался ее отпускать; он снова и снова рисовал мне изломанный силуэт и бледное лицо, снова и снова говорил ее голосом.

Дрожащими руками я достал скрипку и попробовал играть. Раньше, когда тишина и груз прошлого начинали со страшной силой давить на рассудок, музыка нередко заглушала их и на нежных волнах уносила мое сознание прочь, в лучший мир.

Теперь это средство не принесло облегчения, а лишь опять напомнило мне о сладком, тоненьком голосочке, каким Мэйлин подпевала моим музицированиям в лазарете.

Нет, такое лекарство не поможет. Нужно настоящее.

Дело в дозировке. Я принял всего несколько капель. Конечно же, этого недостаточно.

Не обращая внимания на дрожь в руках, я плеснул в воду еще лауданума. Да, я просто принял слишком маленькую дозу. Нужно больше. Чем сильнее боль, тем мощнее должно быть лекарство, чтобы ее прогнать. Чтобы прогнать весь мир.

Я снова ощутил во рту горький вкус, снова зажмурился, отсекая образ Мэйлин, воспоминания о ее гибели, о сгоревших людях, о теле Корбина – обо всем этом. Осталось чуть-чуть подождать, пока лекарство подействует. И вот вторая доза опиума принесла с собой волну забвения, которая смыла страх и самобичевание, оставив лишь спокойствие и умиротворение.

Слава богу. Наконец-то мой разум унялся и призраки мертвых испарились. Больше никто не смотрел на меня осуждающе, не тыкал носом в ошибки.

Ничто больше не имело значения. Ничто больше не царапало мой ум настойчивыми пальцами, взывая к вниманию, заставляя душу вновь пройтись по углям, как бывало всякий раз, когда безразличный мир отнимал у меня то, что я любил.

Ничто не имело значения. Меня как будто не стало.

Кстати, Райт – тот обгоревший безумец с брошенной джонки – говорил примерно так же: «Тебя на самом деле не было».

Очень странно. Конечно же, я был там, в Гонконге, когда Райта освобождали из-под стражи.

Впрочем, эта мысль ушла так же быстро, как и возникла, сметенная волной опиумного угара.

Сумасшедший день. Подумав об этом, я вновь будто бы ощутил рукоять шпаги и как она слегка вдавилась мне в пальцы, когда Райт прижал ладонь к острию, и лезвие, пронзив ее, вышло с другой стороны.

«Она никогда не была мной», – сказал пират. Не «моей», не «частью меня», а именно «мной».

Я уставился на собственную ладонь. Можно ли назвать этот кусок мяса, обтянутый кожей, мной? И если его лишиться, пострадает ли моя душа? Изменится ли? Стану ли я мыслить иначе? Превращусь ли в кого-то другого? Ведь если ответ – «нет»… то рука – это не я, верно?

Я вспомнил о Джеке и его отрезанных пальцах, которые два дня назад выбросил в окровавленное ведро. Не я ли тогда убеждал себя, что эти пальцы юноше больше не принадлежат, что они лишь глина, которую нужно отсечь, – чтобы отстраниться и хладнокровно выполнить жестокую работу?

Или, вот, красноватый песок, усыпающий пол. Кровь Корбина. Тело унесли, но она ведь была внутри. Следует ли из этого, что часть его по-прежнему здесь? Или передо мной лишь жидкость, утратившая всякое значение, растворившаяся в пустоте?

Наконец, Хиггс – Безмозглый Хиггс с его ушибленной головой. «Если повреждение мозга вызывает такие перемены, – сказал Джек, – то каков он на самом деле?»

Я снова взглянул на свою ладонь. Пальцы лениво колебались, словно водоросли в реке. Правда ли это все я? Можно ли отпилить кисть, как я поступил с Джеком, выбросить ее в море и остаться тем же человеком?

Всего лишь кожа, кости, мясо и кровь. Деталь от машины. То же самое можно сказать и про руку, и про ногу, и про уши, нос, глаза – про любую часть тела, разве нет? Где же граница между лишним мясом и Эдвардом Пирсом? В каком уголке этой несовершенной оболочки ютится душа?

Эксперимент – вот единственно верный путь. Именно так люди науки находят ответы.

Я взял в руки скальпель и поднес к лампе. На бритвенно-остром лезвии заиграли блики. Такое без труда вспорет мясо до кости. А для самого тяжелого есть пила.

Да и что, собственно, такого? Рука – ведь это не я? Я столько трупов разрезал, пока учился в Лондоне на врача. В чем разница между ними и мной? Лишь в наличии «искры», которую никто так и не смог обнаружить – которой, скорее всего, и не существует.

Но ничего, я все узнаю. Я найду, где заканчивается бездушное мясо и начинается человек.

Я прижал лезвие к руке, чувствуя, как поддается кожа. Надави чуть сильнее – лопнет, а я получу свои ответы. Да, будет больно, но что такое боль? Всего лишь нервная реакция – по сути, рефлекс. Дергающиеся сами по себе мышцы тоже не имеют ко мне никакого отношения.

Сглотнув, чтобы настроиться, я уже было нажал на скальпель, когда дверь лазарета со скрипом отворилась.

Я вздрогнул и выпрямился. На пороге стоял командор Хьюз. Он сразу же понял, что застал меня за чем-то.

– Простите, доктор, я без стука…

– Ничего страшного, – сказал я, торопливо откладывая скальпель в сторону.

Командор настороженно проследил за моим движением.

– Чем вы занимались?

– Ничем, – ответил я. – Ничем. А что случилось?

– Еще одно убийство.