Я очнулся с ломотой во всем теле и раскалывающейся головой, от того, что мальчишка-фельдшер легонько тряс меня за руку, вырывая из липкой хватки сна.

– Доктор… Мистер Хиггс… Он опять ушел.

Я со стоном принял сидячее положение. Все болело; я будто вышел из затяжного запоя и теперь пожинал последствия. Я не ожидал столь сильного похмелья всего от одной дозы опия. Видно, сказывалась долгая история употребления.

– Доктор…

– Да-да, слышу, – отозвался я. – Где доктор Корбин?

Фельдшер посмотрел на меня озадаченно. Паренек он в целом был неплохой, но в интеллектуальном плане звезд с неба не хватал.

– В лазарете, сэр…

– Тогда почему он не ищет мистера Хиггса?

– Не знаю, сэр. Велел позвать вас, сэр.

– Ну хорошо, хорошо. Сейчас подойду.

Одевшись и приведя себя в порядок, я направился в лазарет. В кают-компании мне повстречался лейтенант Тёрнер, занимавший соседнюю каюту, и кивком поприветствовал меня.

– Слышал, вы ночью говорили во сне, доктор.

Я кивнул в ответ, пряча глаза.

– Да, водится за мной дурная привычка. Прошу прощения, если разбудил.

Пусть лучше думает так, чем узнает о моих галлюцинациях. Боль в голове и теле, а также необходимость гоняться за неугомонным Хиггсом немного отвлекали от мыслей о произошедшем ночью. Однако чем ближе я подходил к лазарету, тем более неприятной казалась перспектива вновь смотреть в глаза Цзя-ин.

Она будет напоминать мне не только о двусмысленной эротической близости, которую мы совместно испытали, но и о том, что я позорно уступил своей тяге к опиуму. Я приложил столько усилий, чтобы отказаться от трубки, а теперь все они пошли прахом… Увы, ничего уже не исправить.

По жилой палубе туда-сюда деловито сновали матросы, топот множества ног доносился и сверху, с гон-дека; кругом разговаривали и перекрикивались, приступая к утренним обязанностям. Хотя тут и там горели лампы, орлоп-дек все равно напоминал полумрачную пещеру. Мне очень хотелось подняться на верхнюю палубу, вдохнуть свежего воздуха и увидеть солнце, хотелось прогнать остатки фантасмагорических галлюцинаций прошлой ночи светом, ветром и шумом реального мира, но, пока не появится повод выйти наружу, дела удерживали меня здесь, в темноте.

И все-таки даже один вид занятых своим делом людей и их болтовня немного успокаивали. Когда тебя отпихивает с дороги спешащий матрос или доносится чья-то скабрезная шутка, самые жуткие ночные образы представляются глупыми и смешными. Неужели я и впрямь так опустился, что не только позволил себе курить опиум с едва знакомой женщиной, но и чуть было не согрешил с нею, утратив власть над своими фантазиями?..

Господи, ну и стыд! Как мне теперь снова показываться в лазарете? Возможно, удастся переселить Цзя-ин куда-нибудь еще; так будет лучше для всех.

И неужели я вправду вообразил, будто мой отец сидит со мной в каюте и вещает о каком-то загадочном чудо-острове, на котором исполняются желания? Да, в темноте и опиумном дурмане это все казалось реальным и осязаемым, однако в утреннем свете призраки моей прошлой, лондонской жизни были не плотнее дыма от трубки.

Когда я вошел в лазарет, доктор Корбин сидел за столом и беседовал с Цзя-ин. Он клал перед ней на койке разные предметы и отчетливо произносил их названия по-английски, а она повторяла. Этот небольшой урок, по-видимому, немало их забавлял, но тут Цзя-ин подняла на меня глаза и сразу же отвела, явно стыдясь вчерашнего инцидента не меньше моего.

Я кашлянул, привлекая внимание помощника.

– Где Хиггс? – спросил я.

– Не знаю, доктор, – пожал плечами Корбин. – Утром, когда я пришел, он проснулся и пожаловался на сильную головную боль. Я дал ему немного лауданума, и он как будто угомонился. А какое-то время спустя я оглянулся, и его уже не было. Видимо, встал и ушел.

– Вы дали ему опиум в дополнение к тому, что он уже принимал от дизентерии?

– Ну да…

– С каким интервалом?

– Два часа, кажется.

Я покачал головой.

– Слишком скоро. Слишком. Он повредил голову, а сверх того находится под воздействием большой дозы опиума. За таким пациентом нужен глаз да глаз.

– Вас же не было, поэтому…

– А вы ждете, чтобы я следил за каждым вашим… – начал я отчитывать его, но осекся.

Верно, коллега поступил беспечно – вероятнее всего, позволив себе отвлечься на первую женщину, увиденную за несколько месяцев, – однако мое раздражение главным образом проистекало из головной боли и стыда перед Цзя-ин за неподобающее поведение накануне.

– Ладно, пойду и поищу его, – сказал доктор Корбин.

– Не надо, – остановил его я. – Сам схожу. Оставайтесь здесь и принимайте тех, кто придет с жалобами.

Поиски неусидчивого пациента – прекрасный повод не задерживаться в лазарете, а заодно выйти на свежий воздух, размять ноги и наконец-то выбросить из головы бредовые события прошлой ночи.

Увы, все сложилось не так, как я рассчитывал. Едва я шагнул за порог, как услышал крики и ругань, доносившиеся с противоположного конца судна. Идя на шум, я спустился еще ниже – в самую раскаленную духоту машинного отделения, и там нашел ответ на вопрос, куда запропастился беглец.

Хиггс, вооруженный лопатой, лихорадочно тыкал ей в сторону каждого, кто решался приблизиться. Хотя он вел себя скорее затравленно, чем агрессивно, его бешеный взгляд подсказывал мне, что подходить слишком близко все же будет опасно.

– Прочь! Прочь! – кричал Хиггс мне и остальным трем матросам. – Нам нужно идти быстрее!

– Он уже несколько минут такой, – доложил один из матросов. – Пытался сам раскочегарить топку.

– Быстрее! Быстрее! – снова заорал Хиггс.

– Да механизм отключен, тупая ты скотина! – рявкнул в ответ другой матрос. – Пока винт не в воде, машина будет попусту жечь уголь!

Глаза Хиггса заметались между нами.

– Ты… Нет, ты! Скажи капитану, чтоб велел опустить винт! И все паруса поставить! Нам нужно идти полным ходом!

– А куда именно, мистер Хиггс?

Я старался говорить спокойно и учтиво в надежде, что тем самым смогу погасить его возбуждение.

– Меня там ждут, – ответил он. – Прямо там, на берегу! Нужно сейчас же туда попасть! Сейчас же, слышите?

Из люка, ведущего на палубу выше, появились трое морпехов с мушкетами наизготовку. Я жестом велел им опустить оружие.

– Джентльмены, это не бунт. Матрос просто не в себе. У него травма головы и похмелье от опиума. Пожалуйста, отведите его в лазарет и привяжите к койке.

– Нет! – завопил Хиггс, когда морпехи окружили его и вырвали из рук лопату. – Нет! Нужно идти быстрее! Они ждут меня там! Быстрее, быстрее!

Морпехи оттащили его от топки и поволокли к люку. Хиггс бился и верещал. Остальные матросы наблюдали за происходящим со смесью облегчения и насмешки.

– Поделом полоумному, – сказал один. – Голова от него трещит.

– У меня тоже, – поддакнул другой.

«Не только у вас», – подумал я и уже пошел было следом за морпехами в лазарет, но остановился. Мой нос как будто уловил знакомый запах. И не запах даже, а лишь намек на него, однако порой и этого хватает, чтобы организм весь обратился во внимание и стал напряженно внюхиваться, стараясь определить, правда ли он почуял то, что почуял.

Пахло опиумом. Или, возможно, мне почудилось. В машинном отделении разило гарью, углем и людским потом, а потому нельзя было с уверенность сказать, что мозг не подсовывает мне воспоминания о вчерашнем срыве.

Я тряхнул головой и вернулся на жилую палубу. В любом случае это не моя забота. Если вскроется, что матросы курят опиум, то им следует опасаться гнева мистера Мак-Дугала и его верной дубинки.

Пока морпехи волокли упирающегося Хиггса мимо развешанных тут и там гамаков в лазарет, все, кто был на орлоп-деке, собрались поглазеть на нечаянный балаган. Как и матросы в машинном отделении, они провожали бесноватого укоризненно-насмешливыми взглядами.

– Безмозглый Хиггс, – пробормотал один матрос.

– Верно, – поддакнул второй. – Как тюкнулся башкой, так все и вытекло.

Остальные согласно загудели, кое-кто подхватил новое прозвище – Безмозглый Хиггс. В моем сознании оно приклеилось к нему как-то сразу. То ищи его по всему кораблю, то прыгай за ним в воду, то спускай на него морпехов, чтобы не вырывался… одно слово: «Безмозглый».

Едва Хиггса привязали к лазаретной койке, как вся воинственность из него разом испарилась. Руки и ноги обмякли, а голос стал рассудительным и даже кротким.

– Доктор… Прошу, послушайте, доктор. Я… я уже спокоен. Совсем спокоен. Пожалуйста, вы должны поговорить с капитаном.

– Я понял вас, Хиггс. А теперь постарайтесь расслабиться, – сказал я, давая морпехам знак, что пациент обездвижен и они свободны.

– Нет, нет, я серьезно. Я совершенно спокоен. Со мной все в порядке. Прошу, поговорите с капитаном. Скажите, что нужно включить винт и ускориться. Они ждут всех нас на острове, но нужно поспешить.

– Хорошо, хорошо… – начал я и осекся на полуслове. – Как-как вы сказали?

– Нужно поспешить.

– Нет, до этого.

Лицо Хиггса расплылось в блаженной улыбке облегчения.

– Так вы тоже его видели? Ну конечно, видели! Я знал, что не спятил. Я знал!

– Видел что?

– Ну остров же, доктор. Остров! Слава богу… Слава богу, значит, я не спятил.

Хиггс продолжал что-то бормотать, но у себя в голове я слышал только слова, которые мне сказал ночью призрак отца: «Отправляйтесь на остров, юноша».

Я-то думал, что это были отголоски мыслей, внушенных мне Джеком, когда он лежал раненый в куттере и бредил о родных: «Она стоит на берегу цветущего зеленью острова…»

А ведь Цзя-ин тоже упоминала, что видела свою семью на острове. Тогда я не придал этому значения, но теперь…

Уж слишком много совпадений. В горле пересохло, головная боль вдруг отошла на второй план. Нужно было срочно уходить из лазарета, прочь от Безмозглого Хиггса и его ахинеи про остров, пока я сам вслед за ним не спятил.

– Доктор Корбин, – сказал я, – присмотрите за пациентом, а я… Я пойду доложить о происшествии капитану.

Я не стал слушать, что он бубнит в ответ, а спешно закрыл за собой дверь и двинулся через жилую палубу, проталкиваясь мимо стоящих кучками матросов к лестнице на гон-дек. Через амбразуры светило солнце, и в голове у меня тоже понемногу стало проясняться. Дурные мысли любят темноту: там они обретают форму и плоть. Солнечный свет же обладает свойством их развеивать.

Когда я добрался до капитанской каюты в кормовой части батарейной палубы, то чувствовал себя уже не испуганно, а скорее глупо. В каюте было просторно, уютно и светло. Проникавший через открытые окна свежий воздух вместе с солнцем окончательно разогнал мой безотчетный страх.

– Слушаю вас, доктор, – произнес капитан, не поднимаясь из-за большого стола.

Пришлось срочно выдумывать осмысленный предлог для моего визита. И правда, что говорить?.. Знаете, капитан, ночью мне привиделся отец и велел плыть на таинственный остров. Подобные видения посещали также Джека и Хиггса. Ах да, а перед этим я с нашей пленницей курил опиум в лазарете и чуть было не совершил прелюбодеяние, вообразив вместо нее свою умершую жену…

В мраке и затхлости нижних палуб любая тень кажется загадочной и зловещей. Здесь же, на свежем воздухе и ярком солнечном свете, чувствуешь себя неразумным школьником, дергающимся от малейшего шороха.

– Капитан, нельзя ли отдать приказ, – сказал я наконец, – чтобы Хиггсу не давали бродить по кораблю? От удара по голове он, похоже, повредился умом.

Как и я, видимо. Так всполошиться от чьих-то безумных бредней об острове – просто потому, что морок, порожденный моим воображением, ночью говорил мне то же самое. Совпадение. Глупое, бессмысленное совпадение, и ничего больше.

– В самом деле? – произнес капитан Андерсон.

– Он снова ушел из лазарета, сэр. Нашелся в машинном отделении, где требовал запустить гребной винт, чтобы ускориться.

– Ушел, значит. Да, похоже, ограничить ему свободу перемещений будет разумной предосторожностью. Еще покалечится, чего доброго… Это все?

– Не уверен, но, по-моему, в машинном отделении пахло опиумом. Подозреваю, некоторые матросы курят…

– Опиум? На нижних палубах? – Капитан хмыкнул. – Что ж, уверен, мистера Мак-Дугала это несказанно обрадует.

Я тоже позволил себе усмехнуться.

– Да, прекрасный повод пустить в ход дубинку и пересчитать кому-нибудь ребра.

– Неудивительно, – сказал капитан Андерсон. – Весь трюм забит этим зельем, а у каждого второго трофейная трубка. Тем не менее безобразие следует незамедлительно пресечь. Нельзя, чтобы экипаж попал под влияние наркотика.

На столе у него стоял почти полный бокал вина, а рядом – початая бутылка.

Капитан поймал мой взгляд.

– Глоточек, чтобы опохмелиться. Перебрал накануне, похоже: все тело ломит. А может, просто старею, начинаю трещать, как дряхлый фрегат.

– Судя по всему, не у вас одного сегодня такое ощущение, – сказал я.

– Вы про старость?

– Нет, про головную боль.

– Что, доктор, сами мучаетесь похмельем?

Я открыл рот, уже готовый выложить все как на духу – обо всем: о срыве, о том, как не устоял перед соблазном… и не смог. Мне было слишком стыдно, слишком позорно признаваться в слабости старому товарищу, приложившему столько усилий, чтобы вытащить меня из опиумного притона, – сообщить ему, что повел себя неблагодарно и не оправдал его ожиданий.

А потом стало не до того. Едва я закрыл рот, как загремели барабаны и следом послышался топот множества ног на всех палубах.

Барабанный ритм означал «Все по местам!» – кто-то отдал приказ о боевой готовности. В следующее мгновение дверь каюты распахнулась, и на пороге возник гардемарин.

– Капитан! Командор Хьюз передает: на горизонте дым!

Капитан Андерсон немедля встал из-за стола и направился к двери.

– В какой стороне?

– Прямо по курсу, сэр.