Сколько бы трубок я ни выкурил, находясь в плену своей пагубной страсти, такого со мной никогда прежде не бывало. Ни разу мне наяву не являлись грезы, где один человек представал бы в облике другого. И не было ни одного сна или галлюцинации эротического содержания… Опиум обычно подавляет плотские позывы.

Теперь меня переполнял стыд в смешении с раскаянием и чувством вины за то, что я вновь поддался соблазну. Хотелось лишь одного: достичь своей каюты и проспаться, чтобы остатки опиумного дурмана, из-за которого я столь глупо себя повел, выветрились из организма.

Уже давно был дан отбой, и жилая палуба превратилась в непроглядно-черную пещеру. Крохотная полоска света, пробивавшаяся из щели в двери лазарета, помогла мне сориентироваться, а дальше я шел уже на ощупь. Моя каюта располагалась на противоположном конце судна.

Мысли кружились, будто в водовороте. Я думал, что провалился в сон, однако он оказался реальнее, чем все сны, виденные мной до этого. Сны подвижны и не подчиняются логике; проснувшись, ты понимаешь, что образы были бессвязны и сменяли друг друга прихотливо извивающимся потоком.

Здесь же я испытал нечто совсем иное. Все ощущалось по-настоящему, только человек передо мной и его слова на самом деле не были реальными.

Значит, это не сон, а галлюцинация.

И хоть морок рассеялся, окончательно он не прошел. Спешно пробираясь через жилую палубу к кают-компании, в тусклом свете я различал смутные очертания матросов, лежащих в гамаках по обе стороны от меня. Некоторые поднимались мне навстречу и провожали взглядом, а их бледные лица напоминали искаженные демонические маски.

Нет. Нет, этого быть не может. Света слишком мало, чтобы рассмотреть такие подробности, а значит, это снова галлюцинации. Вот только когда они вставали и шипели, будто ядовитые змеи, обнажая длинные клыки, мне так не казалось.

И я бежал от них, ударяясь коленями и локтями о деревянные углы, продираясь сквозь темноту прочь от лазарета, дверь в который теперь будто источала яркое свечение. Я слышал, как голос оттуда зовет меня по имени. Это Эвелин просила меня вернуться, недоумевая, почему я ушел, и умоляла прийти в ее теплые, мягкие объятья.

Сердце мое неистово колотилось. Дверь в лазарет заливало светом, тогда как прочая часть палубы погружалась в непроглядную тьму. Шаря руками перед собой, я нащупывал дорогу в густой черноте и зажмуривал глаза, чтобы не видеть лживого золотого сияния за спиной.

Я слепо тыкался, казалось, целую вечность, прежде чем решил остановиться и перевести дух. Свет наконец померк, вокруг сгустились тьма и полная тишина. Я ощущал только движение дощатого пола под ногами, который поднимался и опускался, влекомый волнами, а единственным звуком было мое тяжелое дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вдруг послышался шепот. Он исходил из темноты, окружал меня, вился в воздухе, словно струйки дыма, едва слышный и неразличимый.

Невозможно. Не бывает. Опиуму подобное не под силу; он не может так воздействовать на разум. Да, он способен вызвать блаженство, даже обмануть ощущения, но только когда ты спишь или дремлешь, а я в ту минуту определенно бодрствовал.

Напрягши слух, я силился разобрать, что за слова доносятся до меня из темноты… Увы, они звучали за пределами моего восприятия. Казалось, я вот-вот смогу расслышать, что́ голоса хотят мне сказать, но каждый раз понимание ускользало. Это сводило с ума.

Голоса как будто толпились, в чем-то обвиняли, оскорбляли, и мне не оставалось ничего иного, кроме как идти дальше сквозь темноту, сквозь них. Наконец я наткнулся на длинный обеденный стол кают-компании. На нем стояла свеча, а рядом лежал коробок спичек. Я достал одну из них и зажег, понимая, что мне несдобровать, если меня застанут после отбоя.

Вспышка пламени прогнала шепот и вернула реальный мир. Я крепко вцепился в стол, чтобы при свете найти точку опоры для себя и рассудка. Вот она, дверь моей каюты, совсем рядом. В двух шагах. Там я смогу лечь и попытаться забыть возвращение в лапы опиумной трубки, как страшный сон.

Едва я перешагнул порог каюты, как спичка догорела. Я не видел, но чувствовал, опускаясь на кровать, как стены моей личной каморки пять на шесть футов стали смыкаться. В кромешной темноте их давление ощущалось даже еще сильнее; меня словно запихнули в гроб и погребли заживо.

А еще – я слышал дыхание. Чье-то дыхание. Не свое.

Я закрыл глаза и сжал кулаки, силясь отогнать от себя очередное слуховое наваждение. Теперь это был не шепот, нет; кто-то едва слышно дышал, сидя рядом со мной.

Немыслимо. Кроме меня, в моей каюте никого не может быть. Никто просто не проник бы сюда вслед за мной так, чтобы я не заметил его в свете догорающей спички.

Однако кто-то определенно здесь был. Я слышал мерное, будто покачивание волн, дыхание. Медленное. Выжидающее.

Игнорировать его не выходило. Нужно было снова зажечь спичку, чтобы разогнать тьму и вернуть ощущение реальности. Тогда я смогу убедиться, что кроме меня в тесной каморке никого нет, и наконец спокойно засну.

Спичка чиркнула и с шипением разгорелась, выхватывая из темноты лицо человека, сидящего рядом со мной.

Сердце у меня замерло от ужаса и неожиданности. Я отскочил прочь от незваного гостя, насколько позволяло пространство, выронив спичку из пальцев. Та упала на пол, крошечный огонек погас, и все вокруг снова погрузилось в темноту.

– Аккуратнее, юноша.

Я прекрасно знал этот голос, знал это лицо… Невозможно! Я застыл, уставившись туда, где мелькнуло лицо и откуда прозвучал голос, отказываясь верить тому, что видел и что слышал.

– Аккуратнее, – повторил голос. – Так можно и пожар устроить.

Возникла страшная дилемма. С одной стороны – необходимость зажечь еще спичку, чтобы понять, кто сидит передо мной, а с другой – страх того, что я увижу нечто невозможное. Постепенно боязнь неизвестности пересилила, и я дрожащими пальцами извлек из коробка очередную спичку и запалил с ее помощью небольшую лампу, которую держал в каюте.

Человек снова возник из темноты. Он спокойно сидел там же, где и сидел, глядя на меня с легким презрением, как всегда при наших беседах. Мы были почти лицом к лицу, совсем рядом. Словно в моем гробу уже лежал один мертвец.

– К-кто вы? – сиплым шепотом выдавил я из себя.

– Не узнаете собственного отца, юноша?

Я зажмурился и затряс головой.

– Я… У меня галлюцинации. Кто бы вы ни были, прошу, представьтесь, потому что я вижу вместо вас кого-то еще. Назовитесь, иначе я… я…

– Здесь только я.

– Нет, это все мираж. Опиум… В него что-то подмешали. Некое вещество, вызывающее видения.

– Это не так, юноша.

– Вы не можете здесь быть.

– А вы – можете?

В груди стало тяжело, дыхание участилось. Призрак отца сидел совсем рядом, и внутри меня все холодело от мысли, что он протянет руку и коснется моей ноги. Почувствую ли я? Сойду ли тут же с ума? Или уже сошел?

– Посмотрите на себя, юноша, – произнес он и со знакомым неодобрением покачал головой. – Я обучил вас боксу, фехтованию, стрельбе – всему, что должен знать настоящий военный офицер, каким был я сам. И как вы мне отплатили? Сбежали и сделались треклятым костоправом.

Я замотал головой – не для того, чтобы возразить, а чтобы прогнать морок.

Но полный укора взгляд никуда не делся.

– Лишились жены и ребенка, после чего спятили и сбежали снова, пойдя в чертов флот.

Призрак подался ко мне, и я буквально впечатался в стену, чтобы с ним не соприкасаться. Будь это возможно, я бы продавил собой корабельную обшивку и упал в море, лишь бы оказаться подальше.

– У вас есть шанс все исправить, юноша. Один-единственный шанс. Остров.

В бреду Джек говорил, будто видит родных на берегу какого-то острова. Совсем недавно нечто подобное описывала мне Цзя-ин.

– Да, юноша, тот самый остров, – сказал призрак, как будто я озвучил свои мысли вслух. – Там действуют силы за пределами человеческого понимания, делающие невозможное возможным. Там вы сумеете вернуть всех, кого потеряли, и докажете наконец, что вы настоящий мужчина.

– Я точно спятил, – сказал я. – Опиум…

– Опиум лишь помогает вам видеть истину. Перестаньте сопротивляться. Жалкий человеческий разум не в состоянии постичь силу острова. Опиум же отворяет двери, позволяя слиться с ней. Доверьтесь ему, и остров исполнит все ваши желания.

– Мои желания?

– Да. Он может исполнить самые сокровенные, самые невероятные желания… или же воплотить самые страшные кошмары, скрывающиеся в темных уголках души. Отправляйтесь туда, откройтесь ему, и он дарует вам все, что вы пожелаете.

Нет, нет, это бред. Он сам, его слова, загадочный остров, исполняющий желания и воскрешающий мертвецов… такими выдумками тешатся дети. Однако призрак отца, сидевший передо мной, казался осязаемым, будто ядро, его голос – четким, словно звон колокола, и на фоне этого все его посулы тоже воспринимались… реальными.

– Эвелин. Джонатан. Мэйлин, – проговорил я, глядя на лампу. – Их больше нет, отец.

– Глупое дитя. – Он снова покачал головой. – На самом деле их никогда и не было.

С этими словами призрак исчез, оставив меня одного в пустой каюте посреди зияющей тишины.