Поспать той ночью мне не удалось.

Да и как уснуть, когда перед глазами без конца мелькают лица тех, кого я потерял. И невинные вопросы Джека, и вовсе не невинные намеки Уэста, и даже беседа с капитаном – все это лишь еще сильнее бередило ту боль, которую я так старательно зарывал глубоко в душе.

Не находя себе места, я какое-то время бродил по палубам. Из темноты доносились тяжелые шаги Мак-Дугала. Каптенармус, как всегда ворча вполголоса и размахивая колотушкой, выискивал тех, кому хватает глупости бодрствовать после отбоя.

Укрыться от него, впрочем, было проще простого. Поскольку обязанности судового врача включали проверку вентиляции, мне приходилось заползать в самые укромные уголки. И пускай я прослужил на «Чарджере» всего ничего, зато знал судно, вероятно, намного лучше каптенармуса.

Наконец бесцельные блуждания привели меня в трюм. Я мог бы сказать, что искал там покоя, но это была бы неправда. Будь мне нужен покой, я бы удалился к себе в каюту. А в трюме лежало то, в чем я нуждался на самом деле.

Опиум.

Вот он, в бесчисленных сундуках и ящиках; в голове не укладывается, сколько его тут. Для одной дозы достаточно комочка размером с горошину – здесь же груза на сотни фунтов.

Не будь один ящик уже вскрыт, я бы, вероятно, и не польстился. Прочная дощатая крышка вполне могла стать достаточной преградой между мной и моей неистребленной привязанностью.

Однако ящик стоял открытый, и даже мешок, в котором лежали свертки с наркотиком, тоже был взрезан. Кто-то тут побывал и прихватил небольшой запас опиума для личного пользования.

А чем я хуже? Что мешает мне поступить так же? Разок покурю, и довольно. Просто чтобы успокоиться и разогнать призраки любимых, которых уже не вернуть. Чтобы отдохнуть.

Всего один шарик. Больше мне и не надо. Он оказался на удивление легким, почти невесомым. Маленький, черный, смолистый, чуть крупнее грецкого ореха… отвратительный – и в то же время притягательный. Он лежал у меня на ладони, а внутренний голос шептал о вершинах блаженства и покоя, заключенных в неказистой на вид бесформенной массе.

Я не помнил, как ноги принесли меня в лазарет, где Уэст оставил чертовы трубки, которыми хотел одновременно уязвить и соблазнить меня. Я презирал себя за то, что попался на столь простую и пошлую уловку, но не попасться на нее не мог.

Цзя-ин не спала и с любопытством смотрела, как я запираю дверь на засов, а потом затыкаю тряпками щели. Опиумный дым обладает своеобразным запахом, и мне менее всего хотелось привлекать внимание Мак-Дугала или еще кого-нибудь из экипажа.

Законопатив дверь, я взял трубки и присел на койку рядом с Цзя-ин. Одну трубку я положил перед ней, потом достал из кармана шарик опиума.

– Этого хватит нам обоим, – сказал я.

Она поглядела на меня с опаской, явно не понимая, с чего вдруг я посреди ночи принес в лазарет опиум. Впрочем, ее тяга к наркотику была столь велика, что больше ни о чем девушка думать не могла.

Я указал на трубку:

– Ты будешь курить или нет?

– Не откажусь, – ответила она. – Но человек с кустистыми рыжими волосами разозлится.

– Наши дела мистера Мак-Дугала не касаются.

Глаза Цзя-ин подозрительно сощурились.

– Ты хочешь меня разговорить. Чтобы я созналась в каком-нибудь преступлении.

– Мне плевать, будешь ли ты говорить. Я просто хочу покурить, а лазарет – единственное подходящее для этого место. Присоединяться или нет – дело твое.

– Ты хочешь о чем-то забыть? – спросила она, глядя, как я отколупываю крохотный кусочек от смолистой массы.

– Я хочу забыть о многом.

– Ты хоть знаешь, как его курят?

Я коротко рассмеялся.

– Прекрасно знаю. Уж поверь.

– Дай мне, – велела она, забирая у меня из рук и большой комок, и отломанный от него кусочек.

Затем она опытными движениями стала приготовлять трубки. Взяв кусочек опиума, она нагрела его над лампой у меня на столе, потом принялась месить кончиками двух шпилек. Черная крошка стала тягучей, превратилась в золотистые нити, похожие на клей, и Цзя-ин затолкала их в зев одной из трубок.

– Как давно ты куришь? – спросил я.

Я подождал, пока она подготовит трубку себе. Даже наркоману не следует забывать о манерах.

– Начала, когда попала к пиратам, понемногу и нечасто, – ответила она, размягчая шпильками еще один кусочек опиума. – В день, когда вы на нас напали, я выкурила больше обычного, гораздо больше… да и не только я. Мы даже не знали, что идет бой. А потом пришли ваши солдаты, схватили нас и поволокли на палубу. Признаться, это стало неприятным открытием. Я-то считала британцев вежливыми и галантными.

Я не сразу нашелся с ответом.

– Ты что же… пошутила?

– Китайцы тоже понимают юмор, доктор.

– Я знаю. Мэйлин, моя… Она часто подшучивала надо мной. Звала меня «Птичий Клюв» и «Молочный Человек».

– Почему «Молочный Человек»?

– Потому что у меня слишком белая кожа.

Затем мы оба прикурили свои трубки от лампы и легли на бок. Процесс казался таким знакомым, таким естественным; даже не верилось, что еще совсем недавно меня терзали сомнения.

В Китае опиум был излюбленным «социальным» наркотиком. В любом уважающем себя доме гостям после ужина предлагали сделать несколько затяжек: это способствовало общению. На мгновение мне представилось, будто мы с Цзя-ин – два приятеля, ведущие милую непринужденную беседу.

А потом я затянулся в первый раз, и все мои мысли, тревоги и заботы попросту растворились. Откинув голову, я медленно выдохнул дым и вместе с ним то, что сковывало меня, не давая дышать полной грудью. Вокруг будто выросло облако теплого блаженства, а мое сознание упокоилось на перине из мягчайшего хлопка.

– Мэйлин – это твоя жена? – спросила Цзя-ин, тоже выдохнув клуб дыма.

– Моя дочь, – сказал я.

– У тебя дочь китаянка?

– Не родная.

– И где она сейчас?

– Ее убили.

За приятным дурманом боль от этих слов больше не ощущалась. Ничего похожего на разговор с Уэстом: опиум словно выдрал у воспоминаний когти, сделав их совершенно безобидными.

– Я искренне соболезную твоей утрате, – сказала Цзя-ин. – Кто ее убил?

– Это был не один человек, а толпа. Бесчинствующая толпа.

– Что произошло?

Наконец мои чувства достаточно утихли, чтобы я мог спокойно рассказать о событиях того дня. Порой гораздо легче изливать душу незнакомцу, которому нет никакого дела до твоих секретов.

– Мы жили в Гонконге, – начал я. – Я служил при адмиралтействе и, будучи одним из немногих англичан, владевших кантонским и пекинским, собирал сведения о пиратской деятельности на просторах Южно-Китайского моря.

Пока я говорил, Цзя-ин приготовляла вторую порцию опиума.

– Однажды мы шли по улице – просто так, без какой-либо цели, прогуливались мимо лавочек. Жара была невыносимо ужасная, даже для Гонконга.

Толпа возникла буквально из ниоткуда. Видимо, собиралась постепенно, кучками. Помню, я разговорился про вино с хозяином лавки, где обслуживали иностранцев, и вдруг заметил, что вокруг нас давка.

– Это были китайцы? – спросила она.

– Да.

– Чего они хотели?

– Не знаю. Я так и не понял. Они почему-то были злы: кричали что-то и грозили нам кулаками. Мэйлин крепко вцепилась в мою руку. До сих пор чувствую на себе хватку ее пальчиков.

– А потом они напали…

– Не знаю, что послужило сигналом, – сказал я. – Нас сдавливали и толкали, как будто идешь по грудь в бурном потоке. Я пытался удержать Мэйлин, но толпа все-таки выхватила ее. Потом что-то ударило меня сзади по затылку. В ушах зазвенело, и я чуть не упал.

От страха я пришел в бешенство, стал кричать на всех вокруг, пихать их. Меня окружал лес озлобленных лиц и сжатых кулаков. Я не понимал, что мне говорят. У одного мужчины рядом со мной была лопата. Я схватил ее, выкрутил у него из рук и стал размахивать ею, вопя, как умалишенный, мол, разойдитесь, дайте мне воздуха.

И все это время я без конца выкрикивал ее имя: «Мэйлин! Мэйлин!..» Я ее не видел. Она пропала в море искаженных гневом лиц.

– И что ты сделал? – спросила Цзя-ин, подавая мне заново заправленную трубку.

– Орудуя лопатой, я кинулся прямо на толпу, пробивая себе путь. Народ расступался, но лишь ненамного; потом стена злобных лиц смыкалась вновь. Я продолжал кидаться на них, пытаясь разглядеть, куда делась Мэйлин… Она как сквозь землю провалилась.

– Ее уволокли?

Я кивнул.

– Вероятно. Пока я приходил в себя.

– И что было дальше?

– Толпа снова обступила меня, однако неподалеку грянул выстрел, и это напугало народ. Люди стали расходиться, и я увидел торговца вином: он стоял у дверей своей лавки с дымящимся мушкетом в руках.

Я все спрашивал у него: «Где Мэйлин? Где Мэйлин?» Торговец не знал. Он хотел было завести меня в лавку – ударом мне разбили голову в кровь, – но я оттолкнул его и стал бегать по улицам, выкрикивая имя дочери.

– Ты отыскал ее? – спросила Цзя-ин.

– Не сразу. Я бегал и бегал кругами. Улицы опустели, толпа расползлась, словно ее и не было. Я, как безумный, носился туда-сюда, залезал в каждый закоулок, но всё без толку. Наконец я завернул за угол… и увидел ее там.

Я зажмурился, пытаясь прогнать вставший перед глазами образ. Пришлось глубоко затянуться, чтобы взять себя в руки.

– Ее… вздернули на столбе. Накинули на шею петлю, как преступнице. Я подбежал к ней, подхватил за ноги, чтобы удержать, хотя в душе уже понимал, что она мертва. Ее глаза, не мигая, смотрели на меня с осуждением. За то, что я не смог ее уберечь.

– Сколько ей было лет? – спросила Цзя-ин.

– Пятнадцать. На нее повесили табличку с надписью «Варварская подстилка».

– Они подумали, что она твоя любовница.

– Пятнадцатилетняя девочка?

Цзя-ин пожала плечами.

– Родители продают дочерей в наложницы богатым мужчинам и в более юном возрасте.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы это переварить, а затем я продолжил:

– Ты спрашивала, кто убил ее. Их были сотни, сотни… Не знаю, что заставило всех этих людей напасть на нас в тот день. Я так и не смог выяснить, натравил ли их кто-то, и если да, то кто. Было расследование… только это же Гонконг. Никто, естественно, ничего не видел и ничего не слышал.

– И тогда ты пристрастился к трубке? – спросила Цзя-ин.

Я кивнул.

– Я пошел в Королевский флот, чтобы убежать из Лондона, где умерли моя жена и сын. Она не перенесла родов. Война и служба отвлекали меня от горя. Затем я встретил Мэйлин, и она стала путеводной звездой, осью, скрепляющей мою жизнь воедино.

– А потом ты потерял и ее, – произнесла Цзя-ин не без сочувствия.

– А потом я потерял и ее… Ничто не могло заполнить образовавшуюся пустоту: ни долг, ни честь. Унять боль мог один лишь опиум.

Я слегка потряс головой. Теперь, когда меня наполнял наркотический дурман, освободиться от груза воспоминаний не составляло труда.

– Довольно обо мне, – сказал я. – Расскажи о себе.

Цзя-ин тихонько хмыкнула.

– Мой рассказ тебе будет неинтересен.

– Ну уж нет! «Молочный Человек» только что поведал тебе свои самые мрачные тайны.

– Ладно, – произнесла она, бросив на меня последний настороженный взгляд. – Ты слышал про тайпинов, секту богопоклонников?

– Про повстанцев, с которыми сейчас воюют? Да. Мы даже говорили про них за ужином.

– За ужином… – Цзя-ин фыркнула. – Конечно, для вас это очередная новость, которую можно обсудить. А для меня – жизнь.

– Они пришли в твою деревню?

– Да. Я росла к северу от Кантона. Отец хотел мальчика, а появилась на свет я. И мне приходилось помогать ему в лавке с записями.

– Ты владеешь грамотой?

– Ты удивлен?

– Вовсе нет, – сказал я, хотя на самом деле очень удивился.

– Потом наконец родился мальчик, – продолжила Цзя-ин. – На десять лет младше меня. Родители вложили в него все, что имели, до последнего гроша, лишь бы он сдал экзамены.

– Кэцзюй.

Я знал, что это такое. Китайцы первыми ввели централизованный отбор на чиновничьи должности. Учитывая царившую тогда повсюду бедность, казенная служба могла сделать простолюдина чуть ли не принцем. Однако лишь единицам было под силу сдать суровые экзамены. Кандидатов поддерживали целой деревней в надежде, что тот, став мандарином, будет защищать интересы земляков.

– Каждый вечер я помогала ему готовиться, – рассказывала Цзя-ин. – Мы так много занимались, что, наверное, я и сама смогла бы пройти экзамены.

– Что же помешало?

– Восстание тайпинов.

В этом крылась горькая ирония, поскольку предводитель повстанцев основал свою христианскую секту именно после того, как провалил экзамены. Не снеся неудачи, он двинулся рассудком, и ему привиделось, будто Бог нарек его младшим братом Иисуса.

– Придя в твой дом, тайпины не спрашивают, хочешь ты быть с ними или нет, – сказала Цзя-ин. – Ты либо присоединяешься, либо умираешь.

– И они забрали твоего брата.

Она кивнула и, прежде чем продолжить, затянулась еще раз.

– Они уволокли его, заставили вступить в их армию. Он был немногим старше твоего Джека. Когда родители попытались вмешаться…

Теперь уже ей нужно было бороться с эмоциями. Глубоко вдохнув, Цзя-ин позволила опиуму прочистить голову.

– Тайпины их убили. Насадили на копья. Я побежала прочь, но за спиной слышала мамины вопли. Я не понимала, что делаю, просто убежала в чем была. Я шла куда глаза глядят, пока не сбила ноги в кровь. Пряталась ото всех. Пила воду из луж. Спала на земле, просыпалась вся в муравьях. Пока добралась до побережья, настолько оголодала, что стала питаться травой.

– Какой ужас, – произнес я.

Она лишь горько усмехнулась.

– Не советую пробовать. На вкус совсем не пак-чой[7]… В общем, на побережье я увидела чужаков. Что ж, думаю, они хотя бы точно не тайпины. Я вышла из укрытия, надеясь выпросить немного еды. Это оказались контрабандисты, промышлявшие опиумом.

– И они тебя спасли?

– Если это можно назвать спасением… Им был нужен кто-то, кто владеет китайской грамотой. Я хотела убраться подальше от тайпинов. Мы нашли общий язык.

– Уэст был среди них?

– Нет… – Цзя-ин наморщила лоб, затем помотала головой. – Нет, его я прежде не видела… Контрабандисты потом занялись пиратством. Мне не хотелось снова голодать и скитаться в одиночестве, чтобы меня изнасиловали и убили, так что я осталась.

Я часто о нем вспоминаю. О брате. Жив он или мертв?.. Вчера, когда вы влезли на наш корабль, я увидела твоего мальчика – Джека – и на мгновение подумала, что это он. Глупость, конечно. Глупость. Они совсем не похожи. У вас, чужаков, кожа как молоко. Как молоко, хмм…

Она улыбнулась, сонно глядя на меня полуприкрытыми глазами.

– Молочный Человек!.. И как там еще? Птичий Клюв? У тебя и правда большой нос.

– Не такой уж и большой.

– Поверь, в этой части света – большой.

– Ты поэтому предупредила меня и Джека о взрыве? Он напомнил тебе брата?

Цзя-ин перевернулась на спину.

– Сперва я и правда приняла его за брата, но и потом, когда поняла, что это не он… чувства никуда не делись. Мне не хотелось, чтобы он пострадал.

– А я?

– Ты? О, тебя мне было совсем не жалко… Птичий Клюв.

– Ха-ха, очень смешно… Ты говорила, что в тот день, когда мы вас настигли, выкурила больше опиума, чем обычно. Почему?

– Кто-то из наших сказал, что груз очень хорош. Мол, от него удивительные, прекрасные грезы. Мы стали курить, и прямо на корабле перед нами предстали картины рая.

– Рая?

– Ну, я увидела остров. Белый песчаный пляж, прозрачная голубая вода и все мои родные на берегу.

– Такого не может быть, – сказал я. – Опиум галлюцинации не вызывает. Странные сны – допустим, но…

– Знаю. Ничего подобного раньше не было. Обычно опиум просто помогал прогнать боль и безысходность, однако теперь он как будто показывал наши самые сокровенные желания. Наяву, прямо на корабле. И чем больше мы курили, тем быстрее приходили эти видения, а с ними… Нет, не могу подобрать слов. Я ничего такого не чувствовала многие годы. А возможно, и никогда. Передо мной являлись мои родные – все живые и здоровые, даже более здоровые, чем прежде. Мы всегда жили очень бедно, а теперь они выглядели сытыми, довольными, богатыми – и такими настоящими!.. Поэтому я продолжала курить, чтобы продлить этот сон. И может быть, навсегда в нем остаться.

Цзя-ин задумчиво повертела в руках потухшую трубку.

– Жизнь порой ужасно тяжела. Постоянная борьба. Постоянная боль. Постоянные страдания. Мир вокруг темный, жестокий и безразличный. Я лишь хотела пускай немного, но побыть в лучшем месте. Почувствовать себя счастливой и порадоваться. Забыть про страх, злобу, голод и ненависть. За время, проведенное с пиратами, я совершила много плохого. Много того, чего стыжусь. Того, от чего ищу спасения в опиуме. Сначала я делала это, чтобы выжить, затем… потому что так делали все, наверное. Или потому, что мне уже стало все равно. Не знаю. Не знаю…

Я больше не мог видеть в ней преступницу. Нет, это просто очередная заблудшая душа, затянутая в водоворот истории. Еще один человек, застрявший в колее собственного прошлого. И можно ли винить ее только за то, как она распорядилась плохим раскладом, что сдала ей жизнь?

На этом наш разговор закончился. То ли потому, что мы выкурили достаточно, чтобы впасть в ступор, то ли потому, что сказать больше было нечего.

Через какое-то время опиумная нега окутала меня целиком, будто теплая ванна. Я тонул в ней, тонул, пока не задремал. Во сне мне явилась моя жена Эвелин.

Она была все так же молода и прекрасна, как и в день нашего знакомства, с той же застенчивой улыбкой, которая сводила меня с ума. Я поднялся ей навстречу, и лазарет исчез. Мы стояли под солнцем на берегу острова, а у наших ног плескалась прозрачная голубая вода.

Эвелин скользнула в мои объятья, и я крепко обхватил прижавшийся ко мне тонкий стан, чувствуя, что мои руки вот-вот растают. Всколыхнулись давно забытые ощущения. Аромат ее волос. Легкое дыхание, щекочущее ухо. Податливое прикосновение грудей.

Следом пробудились и другие чувства, уже плотского толка. Я так давно не касался женщины, что полагал огонь полового влечения безвозвратно потухшим, обратившимся холодной золой. И тем удивительнее была готовность, с которой он вновь разгорелся. Эвелин прижалась ко мне губами, и естество мое наполнилось упругой, почти болезненной твердостью. Оно уперлось в ее тело, но Эвелин не отдалилась, а наоборот, прижалась крепче, и в тот миг я желал лишь одного – вновь оказаться внутри нее.

Моя ладонь легла ей на грудь.

– Возьми меня, – прошептала Эвелин. – Прямо здесь и сейчас.

Я вдруг насторожился, каким-то краешком сознания поняв, что эти слова прозвучали не на английском.

А на кантонском.

Я отстранился, и морок тут же пропал. Оказывается, я вовсе не дремал, а испытывал приступ сомнамбулизма или некоего помрачения сознания. Все это время я был не на песчаном пляже, а в лазарете «Чарджера», и вместо Эвелин сжимал в объятьях Цзя-ин.

Ее пальцы держали мой член, мои – ее грудь, и стоило нам обоим прийти в себя, как наши руки отдернулись, словно от раскаленной печи. Я отпрянул прочь, стыдливо отворачиваясь, чтобы прикрыть свое телесное возбуждение.

По испугу и смятению в глазах Цзя-ин я понял, что положение застало ее врасплох не меньше моего. Она забилась в дальний угол лазарета, затравленно озираясь, будто не вполне понимала, где находится.

Я в спешке попятился, запнулся и чуть не упал, потом развернулся, выскочил в дверь и захлопнул ее за собой, одновременно прогоняя из головы память о том, что совсем недавно видел и делал.