Я пошел наверх искать уединения. Увы, на военном судне это зачастую недостижимая роскошь. Едва я ощутил на лице освежающий ночной ветерок, как чуть не врезался в матроса, который нес караул у люка, ведущего в корабельные недра.

Он стоял ко мне спиной, держась одной рукой за бортовой поручень и слегка покачиваясь взад-вперед, будто другой рукой пилил что-то невидимое. Солнце давно село, и лишь приблизившись почти вплотную, я разглядел в сумраке голый зад и спущенные до колен штаны.

Я вздохнул.

– Мистер Купер!..

Матрос испуганно вздрогнул и развернулся, его штаны свалились к щиколоткам. Все на корабле знали о пристрастии Купера к онанизму, особенно во время караула, и сегодняшняя ночь для него исключением не стала.

Он стоял, по-дурацки вытянувшись в струнку, его половое орудие также стояло навытяжку, устремленное на меня, будто косо приделанный штык. Ладонь, которой Купер себя ублажал, застыла у лба в испуганном приветствии.

– Бога ради, матрос, сначала штаны натяните, потом салютуйте! – сказал я.

Трудно было злиться на него всерьез. Среди многосотенного экипажа негде побыть наедине с собой, а к долгим морским походам Купер был явно неприспособлен.

Выглядел он довольно жалко, и на борт «Чарджера» попал буквально перед самым отплытием. Морской профессии он не имел – вероятно, спасался от каких-нибудь денежных затруднений. В Королевском флоте таких было немало. Людей, чтобы полностью укомплектовать корабль, вечно не хватало, вот и брали всех, кто подворачивался под руку.

Однако офицерский долг требовал добиваться дисциплины даже от таких людей, раз уж те попали на военный корабль, а значит, ночное рукоблудие следовало пресечь.

– Вы должны стоять на карауле… – сказал я, дождавшись, когда Купер наденет штаны, и кивнул на топорщащийся впереди детородный член: – …а не караулить, пока у вас стоит.

– Прошу прощения, с-сэр… Я… Я лишь…

Понятно, о чем он думал: донесу ли я и высекут ли его? Да, от раздражения я подумывал так поступить, но все же счел плеть уж слишком суровым наказанием за порочное сладострастие.

– Нет, я не стану сообщать капитану, – сказал я, предвосхищая вопрос. – Однако впредь вам следует научиться… сдерживать ваши порывы.

– Есть, сэр! – ободрился он. – Буду стараться, сэр! Благодарю, сэр!

– Хорошо, мистер Купер, а теперь отправляйтесь куда-нибудь в другое место.

– Так точно, сэр! Уже иду, сэр!

Он поспешил перебраться в другую часть палубы, даже не подумав, что́ ему грозит за оставление вахты, – так его, видимо, воодушевило освобождение от наказания. Несколько минут я простоял в тишине, наслаждаясь морским воздухом, пока черт меня не дернул поднять глаза к небу.

Оттуда на корабль взирала все та же странная комета. Меня пробрал озноб от ощущения, будто размытое белое пятно – это глаз гигантского невидимого существа, с хищным аппетитом разглядывающего «Чарджер»… и всю Землю целиком.

От нехороших мыслей меня отвлек голос капитана Андерсона:

– А где мистер Купер? Разве он не должен нести здесь караул?

В руке у капитана был почти до краев полный бокал вина. Да, имел он такую слабость: сколько я знал Майлза, он мог опорожнить бутылку быстрее, чем иной натягивал носки.

Впрочем, не мне его осуждать, ведь я сам до недавних пор месяцами не расставался с опиумной трубкой.

– Я попросил его удалиться.

– Он опять… мм… за свое?

– Вы знаете?

Майлз засмеялся.

– На корабле все знают про Купера и про то, чем он развлекается во время караула.

– Вам не приходило в голову его высечь?

– Если бы я был уверен, что тем отважу его от пагубных пристрастий, то лично взял бы в руки плеть. Увы, с этой тягой ничего не поделать, секи не секи. – Капитан приложился к бокалу. – А в остальном матрос он дельный – для человека, который ни разу в море не бывал. Иногда можно и махнуть рукой на то, в чем все равно не преуспеешь… Сигару?

Я молча отказался. Капитан зажег спичку, не спеша раскурил сигару, после чего подул на тлеющий кончик.

– А может быть, я старею, становлюсь чувствительным. Когда началась Китайская война, я служил на флоте пятнадцать лет. Пятнадцать лет, и всё в лейтенантах. Пропустил Наполеона и войну с Америкой. Ни одного настоящего сражения – вплоть до попадания в Китайскую станцию, где мы с вами познакомились. Теперь уже тридцать лет…

Он устремил задумчивый взгляд на море, видимо, представляя свою несостоявшуюся жизнь. Дурное занятие. Я знал это не понаслышке, а потому решил немедля перевести разговор в иное русло.

– Капитан, прошу извинить мое поведение за столом. Это было непозволительно.

– Вы про Уэста? Чертов слизняк, не берите в голову, – отмахнулся капитан Андерсон. – Все это знают, даже он сам. Пока с его присутствием придется мириться.

– Многовато с чем приходится мириться, не находите? – заметил я.

– Например?

– Например, подставлять детей под пушки во имя короны и отечества.

– Вас беспокоит судьба юного мистера Перхема, – произнес он. – Знаете, я сам был немногим старше, когда попал на службу. Вы зря даете ему раскисать. Ему нужно быть при деле, пусть долг отвлекает от страданий.

– Из тех же соображений вы исходили, когда вытаскивали меня из опиумного притона?

Капитан не сводил глаз с моря.

– У всех нас есть демоны, от которых нужно отвлечься. Долг – не самое плохое средство.

Он выпрямился и снова подул на кончик сигары. Вместе со сменой позы переменилась и тема разговора.

– Кстати, о долге, – сказал Майлз. – Ваша «гостья», Цзя-ин… Как предлагаете с ней поступить?

– Вы наверняка понимаете, что меньше всего мне хотелось бы увидеть китаянку в петле.

– Господи, Эдвард!.. – виновато воскликнул капитан, будто ненароком разбил мою любимую вазу. – Что за бестактность с моей стороны. Конечно, конечно, как я мог забыть… Простите. Это все вино. Вы знаете мою слабость.

Я отмахнулся, пытаясь этим же движением отогнать воспоминания о гибели Мэйлин. Не помогло. На протяжении всего разговора подленький бес в моей голове рисовал мне картины того самого дня: запруженная гонконгская улица, адски нестерпимая жара, цепляющиеся со всех сторон руки.

Усилием воли я вырвался из плена ужасных образов и вновь стал слушать капитана.

– Как думаете, она представляет опасность? – спросил он.

– Полагаю, в первую очередь она – жертва обстоятельств, – сказал я. – Вам не хуже меня известно, какой страшный голод царит в этих краях даже в лучшие времена. А в разгар гражданской войны счет тех, кого нужда толкает на отчаянные поступки, идет на тысячи.

– Это, однако, не оправдывает пиратства.

– Вы прямо как командор Хьюз: закон есть закон… – Я покачал головой. – В общем, не знаю. Не чувствую себя вправе судить других.

– Вы слишком строги к себе, Эдвард, – сказал капитан. – Ваша беда в том, что вы слишком много думаете.

– Эвелин мне говорила то же самое.

Так звали мою жену. Не нужно было произносить ее имя вслух, ворошить еще и эти воспоминания. Увы, я ничего не мог с собой поделать: за ужином прорвались все плотины, и боль хлынула нескончаемым потоком.

– Я по-прежнему думаю о ней. Каждую минуту, – проговорил я. – При том что с ее смерти прошло больше времени, чем мы прожили вместе. Гораздо больше. И о сыне тоже… Казалось бы, пора уже оправиться от этой утраты, но нет.

– Узы, связывающие мужа с женой, как и отца с сыном, не измерить часами и минутами, – сказал капитан Андерсон.

– Когда они умерли, я не успел дать ему имя. Мы так и не придумали, как назовем ребенка, и я решил, что похоронить его безымянным будет легче. А потом я увидел сына и не смог удержаться. Эти крошечные ручки и ножки, такие прекрасные и такие неподвижные… Я назвал его Джонатан. Джонатан Пирс.

К глазам подступила влага, и я поспешил ее сморгнуть.

– Я пытался, изо всех сил пытался отстраниться. Пытался смотреть на них, как на трупы – вроде тех, что вскрывал во время обучения. Как на часовые механизмы, сломанные и бесполезные. Ведь в таком случае они больше не смысл моей жизни, а всего лишь вещи, которые не жалко выбросить.

У меня не получилось. Нечем было заполнить пустоту на месте вырванного сердца. Ничто не помогало. Воспоминания о них травили душу и омрачали каждое мгновение моей жизни в Лондоне.

Я жил в «нашей» квартире, сидел за «нашим» столом. Здесь же стоял стул Эвелин, а рядом – стульчик, который предназначался малышу Джонатану. За углом была «наша» лавка, и каждая полка там несла отпечаток какой-нибудь нашей с женой беседы.

Я думал спалить квартиру, чтобы похоронить воспоминания, но какая разница, если ими пронизан весь город? Не было улицы, по которой бы мы не прошлись, держась за руки и посмеиваясь какой-то общей шутке. Куда бы я ни направился, везде меня преследовал ее призрак, поселившийся в темных уголках сознания.

Капитан тяжело вздохнул.

– У меня нет слов. Я просто не могу представить, каково потерять в один день и жену, и ребенка.

– Вас не удивляло, почему во время войны я то и дело вызывался в абордажную команду? – поинтересовался я. – Зачем это простому флотскому хирургу? Затем, чтобы забыть. Посреди дыма, грохота и хаоса я мог наконец не вспоминать их лица и просто… жить.

Капитан Андерсон сделал очередной глоток вина и снова раздул сигару. Это давало ему время обдумать следующие слова.

– Признаться, я считал, что это просто ваш конек, – сказал он. – Помню, вы одерживали верх в каждом поединке на корабле, и наш каптенармус… Как бишь его звали? А, неважно… Он в конечном счете запретил вам участвовать в тренировках, потому что вечно проигрывал. Как он багровел! А вся команда хихикала у него за спиной.

Теперь был черед капитана отвлекать меня от мрачных раздумий и воспоминаний, вот только они никуда не уходили. Я смеялся над Купером, что тот не в силах сдержать свои порывы, а сам-то не лучше: который год ношусь с призраками прошлого и никак не могу с ними расстаться.

– Где вы научились так чертовски хорошо фехтовать? – спросил капитан.

– Отцовское влияние, – ответил я. – Он с самого детства прочил меня в военную службу, по своим стопам. Вложил мне в руку тренировочный меч, едва я смог его держать.

– Что ж, даром это не прошло.

Да, пожалуй, тут была доля истины, но в юности я так не считал. Тогда мне казалось, что отец заставляет меня жить не свою жизнь. И я всячески восставал против этой жизни к вящему его разочарованию.

Я избрал стезю хирурга и о военной карьере даже не помышлял. А потом Эвелин с Джонатаном умерли, и мне пришлось-таки взять в руки клинок.

– Как по-вашему, Майлз, – произнес я, – можно ли убежать от прошлого?

– В каком смысле, Эдвард?

Я тяжело вздохнул, собираясь с духом.

– Порой мне кажется, будто я в клетке, будто предыдущие события и поступки оставили в моей жизни глубокую колею, из которой я не могу выйти и по которой обречен следовать бесконечно.

– Вам, Эдвард, нужна цель, как и всем нам, – сказал капитан. – Иначе мы погружаемся в болото и заволакиваемся тиной, гадая при этом, почему наша жизнь – сущее наказание. И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, а в чем-то возвышенном и благородном.

Взять того же мистера Перхема с его увечьем. Уверен, ваша забота о нем исходит из самых благих побуждений, однако ничего хорошего в ней нет. Предоставленный сам себе, юноша только и будет смотреть на искалеченную руку и горевать об утрате. Дайте ему занятие. Дайте ему цель. Пусть служит большому делу – и вы увидите, как горе уйдет, а все мысли устремятся к общей пользе.

Я взвесил его слова.

– Знаете, Майлз, со времен войны вы чертовски поумнели.

– Просто в те годы я больше думал, как бы увернуться от смрадных горшков. – Капитан широко улыбнулся, сжав сигару в зубах. – Ну и слишком налегал на вино, куда без этого. Тогда, на куттере, кстати, – добавил он, – я решил, что вы сбрендили. Вот так бездумно выливать драгоценный винный запас на бинты!

– Нам очень повезло, что вы любили вино и брали его с собой в умопомрачительных количествах, стоило отплыть куда-то более чем на час.

– Уж лучше пить вино, нежели тухлую речную воду. – Капитан кивнул в сторону футляра, лежащего у моих ног: – Гляжу, вы так и не расстаетесь с этой скрипкой. Помню, сидим мы в лодке, жара страшная, помощи ждать долго, в плече зияет рана и неясно, получится спасти руку или нет… Да уж, тогда ваша музыка здорово отвлекала.

Отвлекала. Именно это Майлз пытался проделать со мной теперь: отвлечь от болезненных воспоминаний, чтобы я вернулся в строй, как положено офицеру Королевского флота.

Я подумал об отце, который прошел Наполеоновские войны под началом у Веллингтона. Его бы, вероятно, стошнило, услышь он, как я изливаю чувства перед другим мужчиной – да перед кем угодно. Так и представляю его разочарованное лицо и как он осуждающе качает головой.

Я снова посмотрел на странную бесхвостую комету, которую мы заметили накануне. Она как будто тоже взирала на меня с осуждением. Весь ее вид выражал не холодность даже, а… какое-то едва прикрытое презрение.

Зато капитан Андерсон, напротив, воспринимал звезду в совершенно ином свете.

– Довольно приятное зрелище, не находите?

– По-моему, она стала крупнее, – сказал я.

– Похоже на то, – согласился он. – Что ж, это добрый знак. Возможно, мы настигнем нашу добычу. Возможно, нам повезет, и негодяи, которых мы преследуем, выведут нас на еще более крупное логово. Будет, наконец, «Чарджеру» достойная работа, а потомки запомнят наш подвиг!

Мне же от зловещего взгляда сделалось совсем неуютно; я вдруг ощутил себя ничтожной букашкой. Тело пробрал неприятный зуд, и я, подхватив футляр со скрипкой, направился обратно к люку.

– Что, передумали? Не будете играть? – спросил капитан Андерсон.

– Сегодня – нет.

Я еще раз напоследок оглянулся на комету и капитана, стоящего на палубе под ее взором. Что-то внутри меня взывало предостеречь его, увлечь за собой вниз – туда, где этот хищный глаз его не увидит. Не изберет жертвой.

Странные мысли. Глупые, ребяческие. Ничего не сказав, я поспешил на нижние палубы – подальше от чудовищного взгляда и призраков прошлого.