После ужина Джек вернулся со мной в лазарет, чтобы я еще раз осмотрел его кисть и сменил повязку. Перед уходом из кают-компании он сгреб немного еды на тарелку и взял с собой.

– Нужно угостить Цзя-ин, пусть поест, – сказал он.

– Правильно, Джек. Очень заботливо с твоей стороны. Уверен, она оценит.

Я было хотел напомнить юноше, что Цзя-ин не только наша гостья, но и пленница, однако решил, что немного сострадания не повредит. В конце концов, она до сих пор ничем нашего доверия не обманула. Да и мне хотелось немного отвлечься от вспышки ярости за ужином.

Для Цзя-ин угощение стало полнейшей неожиданностью. До сих пор она перебивалась той жуткой кашей, которую приносил в лазарет фельдшер; теперь же перед ней лежали и галеты, и мясо, и прочие яства, каких она, наверное, за годы жизни среди пиратов и в глаза не видывала.

– Это тебе, – сказал Джек, протягивая тарелку, и добавил, когда китаянка стала отнекиваться: – Серьезно. Это тебе.

– Се-се, – коротко кивнула Цзя-ин.

– Щие… ще?

– Она говорит «спасибо», – перевел я.

– А!.. Не за что, – произнес юноша по-английски громко и раздельно, как будто от этого его слова становились понятнее.

– Он выпил много вина, – объяснил я девушке по-кантонски.

Она кротко, но при этом мило улыбнулась. Непроницаемая, не поддающаяся толкованию маска на мгновение спала с ее лица, и я увидел перед собой обычного человека, который просто хочет жить.

– Скажи братику, что он хороший и добрый мальчик.

– Цзя-ин говорит, что тронута твоей заботой, – перевел я Джеку.

Называть его «братиком» я не стал; юноша мог бы счесть это дружеское обращение чересчур фамильярным, а то и вовсе обидным. В тринадцать лет особенно хочется, чтобы окружающие воспринимали тебя как взрослого.

Джек оглянулся на Цзя-ин и спросил, понизив голос:

– Как вы думаете, она правда пиратка?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Ладно, садись. Нужно поменять повязку.

– А что там на самом деле? – спросил он, пока я снимал последний слой бинта. Тот немного прилип к ране, так что пришлось отдирать, и Джек поморщился.

– Ты о чем?

– Ну, когда мистер Уэст сказал…

Я хмыкнул.

– Мой тебе совет: старайся поменьше слушать, что говорит мистер Уэст, или хотя бы сразу выкидывай из головы. Как я.

– Я лишь хотел уточнить про Декарта. Это ведь какой-то философ, да?

Мне припомнилось, что подготовку гардемаринов составляют только знания, имеющие пользу для будущих морских офицеров.

– Да, его звали Рене Декарт. Он жил… лет двести назад, кажется.

– Вот, и вы поправили мистера Уэста. Он сказал, мол, «я мыслю, следовательно, я существую» значит, что чем больше мы думаем, тем мы лучше. Как раса.

– Да, это было его истолкование.

– И оно неправильное?

– Совершенно.

– А что же тогда означает это «когито эрго сум»?

Я помолчал, сосредоточившись на перевязке.

– Декарта, как и многих философов, занимала природа вещей. Что такое наш мир? Можно ли считать реальным то, что мы воспринимаем, например, глазами и ушами?

– А разве нельзя?

– Понимаешь, Джек, наши органы чувств несовершенны. Они постоянно нас обманывают, вводят в заблуждение. Нам кажется, будто мы краем глаза уловили какое-то движение, оборачиваемся, а там ничего нет. Мы неправильно толкуем звуки или вовсе не замечаем их, потому что отвлеклись. То же самое и с нашими мыслями.

Прежде чем продолжить, я затянул бинт потуже.

– Возьмем, к примеру, сны. Пока ты спишь, тебе все кажется реальным. Ты видишь образы, слышишь звуки, ощущаешь на себе дуновение ветра, прикосновение волн и прочее… Вот только это лишь порождение сознания. Ничего настоящего.

– Потом ты ведь просыпаешься, – сказал Джек, – и возвращаешься в реальный мир.

– Верно. Но что, если все вокруг, – я взмахнул рукой, – на самом деле сон? Откуда тебе знать, что ты не спишь прямо сейчас?

Именно этим вопросом и задался Декарт. Он предположил, будто есть некий злокозненный и коварный дух, который пленил его, создав иллюзорный мир – настолько идеальный, что нет никакой возможности отличить его от настоящего. Как же в таком случае понять, что есть на самом деле, а что лишь иллюзия, сотворенная злым гением?

И в итоге он пришел к мысли, которую невозможно отрицать, а значит, она непременно должна быть правдивой.

– «Когито эрго сум»?

– Именно, – сказал я. – «Я мыслю, следовательно, я существую». Иными словами, если я, Эдвард Пирс, могу размышлять о своем существовании, то я однозначно существую, потому что в обратном случае я бы не мог об этом размышлять.

Джек задумчиво нахмурил брови.

– И все?

– Можно ли с уверенностью сказать, что мы с тобой и правда сидим сейчас здесь? Если нельзя доверять чувствам, нельзя доверять мыслям, то откуда нам знать, действительно ли мы живые существа, заключенные в бренную оболочку, или это все плод нашего воображения?

Прислушайся к себе. Сейчас кисть причиняет тебе боль, но когда ты принял лауданум, боль исчезла. Боль – это ощущение, порожденное сознанием, а им можно управлять. Непоколебимость сознания – иллюзия. В самом начале, когда действие наркотика было сильнее всего, ты ведь стал мыслить и чувствовать иначе? Испытал расслабление и покой?

– Да, мне стало невероятно легко, – подтвердил он. – Исчезли все тревоги и заботы – ну, почти исчезли.

– Однако в действительности все осталось как было. Изменилось только твое восприятие, – сказал я. – Сознание – лишь одна из множества функций нашего организма. И хотя понимание их продвигается семимильными шагами, знаем мы по-прежнему очень и очень мало. Нас мучают все те же вопросы, которые преследовали человека с начала времен. Что есть «я»? Что такое жизнь? Что происходит с нами после смерти?

Джек немного помолчал, а затем спросил:

– А они – ну, китайцы – правда убили вашу дочь?

Я тихо вздохнул. И Джек туда же. Впрочем, отпираться я не стал: Уэст все равно разбередил эту рану за ужином.

– Ее звали Мэйлин, и да, китайцы ее убили.

– За что?

Я, может, и ответил бы, но чувства, которые я так долго держал в себе, настолько меня захлестнули, что пришлось снова запрятать их поглубже и запереть на замок.

– Давай не будем об этом, Джек? – попросил я. – Воспоминания очень тяжелые, и даже разговор о них заставляет меня переживать случившееся, словно в первый раз.

– Простите… – сказал он. – Вы их ненавидите?

– Кого? Китайцев?

– Да.

Я на мгновение задумался.

– Не знаю… Трудно сказать, что я испытываю по отношению к ним.

– Здесь все очень странно. Такое ощущение, будто очутился в другом мире.

– Да уж. Помню, как я впервые попал в Китайскую станцию. Вот уж и правда другой мир. Женщины в шелковых платьях с вычурной вышивкой, мужчины с наполовину бритыми головами и длинными косичками, мандарины, чей костюм вплоть до пуговиц определяется рангом. Чуждо звучащая речь. Даже сам воздух как будто с иной планеты… и, конечно, жара – тяжелая, удушающая. Одним словом, невыносимая. Самый жаркий лондонский день в Гонконге посчитали бы самым холодным.

– Тем не менее вы остались, – заметил Джек. – Продолжили служить в Китайской станции даже после войны.

– В этой части света можно встретить немало чудес, но также немало и ужасов. Китайцы порой жестоки и безжалостны – вероятно, потому, что нужно держать в узде столько душ. Население здесь огромное, и чтобы поддерживать строгий порядок… С другой стороны, мы, британцы, заставляем детей трудиться в угольных шахтах по шестнадцать часов кряду за гроши. Это ли не жестокость?

– В парламенте сейчас обсуждают закон, ограничивающий детский труд, – сказал Джек. – Мне папа говорил перед моим отъездом.

«Да уж, вовремя спохватились», – подумал я, глядя на его забинтованную культю.

– Ну хорошо, теперь иди к себе. – Я протянул Джеку меч-цзянь, подаренный сержантом Бэнксом: – Вот, не забудь. Остальным гардемаринам будет любопытно посмотреть и расспросить тебя о твоем приключении.

– Пусть, наверное, полежит здесь, доктор. Не знаю, куда его девать.

– Как хочешь.

Джек ушел, а я остался сидеть за столом. Цзя-ин рядом доедала принесенное нами угощение.

– Ты его дядя, – сказала она.

По-китайски это слово не обозначало кровного родственника. Так называли близкого взрослого товарища, который был для тебя кем-то вроде дяди.

«Шу-шу». Мэйлин тоже ко мне так обращалась.

То, как Цзя-ин произнесла это; то, как она выглядела в шелковом платье и халате вроде тех, которые носила Мэйлин… Во мне что-то надломилось. Цзя-ин гораздо старше, чем была Мэйлин, когда ее убили, да и внешне совсем на нее не похожа, однако я все равно не мог отделаться от мысли, будто это моя приемная дочь сидит рядом со мной, ест и называет меня «дядей». Мне срочно нужно было уйти.

Подхватив скрипку, я вышел из лазарета и направился на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и прогнать из головы болезненные воспоминания.