Ужин на судне – важный ритуал. На военном же корабле то, с кем ты сидишь за одним столом, – это еще и способ выражения сложной системы иерархии.

Офицерская кают-компания представляла собой нечто вроде коридора с длинным обеденным столом посередине. За него, помимо капитана Андерсона, командора Хьюза и шестерых лейтенантов из командного состава «Чарджера», допускался я, а также лейтенант морских пехотинцев и корабельный баталёр[5].

По рангу Джеку было положено питаться и спать в гардемаринских каютах. Каюты эти, не такие удобные, как у офицеров, располагались в кубрике и утопали в грязи и беспорядке: юные мальчики, предоставленные сами себе, редко заботятся об опрятности. В столовой же повсюду валялась треснутая посуда, битые черепки и застарелая еда, которой ребятня обстреливала друг друга во время обеда.

Поэтому приглашение капитана отужинать в офицерском обществе стало для Джека внезапным и ценным подарком. Это обещало не только более приятную пищу и обстановку, но и возможность побывать в закрытом мужском клубе, что, в свою очередь, говорило и о привилегированном положении юноши по отношению к другим гардемаринам, пускай только временном. Все равно что тебя позвали на прием в королевский дворец.

Кроме того, ужин с офицерами был для меня и Джека желанным отвлечением от инцидента с Боггсом. Чистая скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы – и вино из личных капитанских запасов, которое он по обычаю разделял с другими офицерами. Это было особенное лакомство, поскольку капитан Андерсон отменно разбирался в винах и брал для себя только самое лучшее.

Атмосфера за столом была дружеская и расслабленная, а каждый из собравшихся был джентльменом – за исключением Уэста, которому капитан зачем-то позволил осквернить кают-компанию своим присутствием. Впрочем, даже этот негодяй не мог испортить царившее в помещении праздничное настроение.

Джек сидел рядом со мной, и краем глаза я наблюдал, как он ест. Юноша уже приноровился орудовать неполной кистью: твердо зажимал вилку большим и указательным пальцами, а здоровой рукой в это время разрезал мясо. Он будто бы вовсе не обращал внимания на свое увечье и больше заботился о том, как бы не оконфузиться перед офицерами и не выдать всепоглощающего восторга от того, что сидит с ними за одним столом. От стеснения юноша стал налегать на вино, пока я, подмигнув ему, не помотал головой: не увлекайся, мол.

– Как ваша кисть, мистер Перхем? – осведомился капитан. – Надеюсь, не сильно беспокоит?

– Нет, сэр. Вполне терпимо, сэр.

– Вот и славно. Тогда можете возвращаться на свое место к остальным гардемаринам. А утром зайдете к доктору для осмотра.

– Так точно, сэр.

Во мне поднялось чувство протеста. Я рассчитывал подержать Джека в лазарете еще день-другой, проследить, как заживает рана и не распространится ли в ней инфекция, которая отнимет у юноши остаток кисти.

– Знайте, вы в очень надежных руках, – продолжил капитан Андерсон. – Меня самого серьезно ранили как-то во время войны. Мы тогда были на куттере – вроде того, каким вы командовали накануне. Помните, доктор?

– Словно это произошло вчера, капитан.

– А что случилось, сэр? – спросил Джек.

– Мы патрулировали устье реки, – стал рассказывать капитан Андерсон. – Бросили якорь ровно посередине и следили, чтобы вражеские суда не подходили к нашим. Какие-то канальи на берегу решили погеройствовать и принялись палить по нам из своих любимых древних гингальсов. Мы ответили огнем из мушкетов и быстро отогнали мерзавцев, однако несколько дробин угодили-таки мне в плечо. Вот сюда.

– Гингальсы похожи на охотничьи ружья, – пояснил я. – Их заряжают не одной пулей, а дробью.

– Ранение само по себе не смертельное, – продолжал капитан Андерсон, – но нам предстояло провести на куттере несколько дней, без поддержки, а в таком жарком тропическом климате даже в небольшой ране может завестись инфекция.

– И что произошло? – спросил Джек.

– Повезло, что рядом был доктор. Наложил мне… как бишь его?

– Винный компресс, капитан, – подсказал я. – Бинт, смоченный в вине.

– Переводить превосходное вино на какие-то компрессы! Можете представить себе такое кощунство? – воскликнул капитан Андерсон и подмигнул Джеку. – Однако когда два дня спустя нас подобрали, в моей ране не было и следа заразы. Плечо зажило и с тех пор как новенькое.

Это была не совсем правда. Время от времени плечо все же давало о себе знать, особенно при переменах погоды.

– Придумка не моя: еще римляне писали об обеззараживающих свойствах вина, – сказал я. – Я всего лишь повторил их опыт.

– Скромничает! – произнес капитан Андерсон. – Водится за ним такой грешок.

– И часто у вас простые корабельные врачи ходят на абордаж и в речные патрули? – спросил Уэст.

– О, наш доктор вовсе не прост, – возразил капитан.

– Да уж вижу, – сверкнул зубами в мою сторону Уэст. – Не терпится узнать, какие еще тайны скрывает наш доблестный доктор.

Опять он за свое. Пытается нащупать что-нибудь, что можно обратить против меня, – конечно же, под предлогом вежливой беседы. Выискивая слабые места, Уэст тщательно выверял каждый свой шаг.

Капитан же либо не замечал язвительного тона в его словах, либо не хотел замечать.

– Что-нибудь примечательного случилось после вашего купания с мистером Хиггсом, доктор?

– Разве что незначительная размолвка с мистером Боггсом, сэр, – ответил я.

– С Боггсом? – переспросил он. – Боггс, Боггс… Ах, да. Неприятный малый. И что он?

– Завалился в лазарет с кофель-нагелем. Пьяный.

– Значит, придется наказать. Дюжина ударов напомнит ему о необходимости держать себя в руках.

– Дюжина ударов плетью, капитан? – спросил Джек.

– Считаете, слишком сурово, мистер Перхем? Дисциплина для корабля все равно что корпус: если допустить хоть малейшую трещину, она будет расти и расти, пока все мы не пойдем ко дну.

– Над кораблем постоянно висит угроза бунта, мистер Перхем, – добавил командор Хьюз. – Этим и объясняется внутреннее устройство: офицеры могут напрямую попасть из кают-компании в оружейную, тогда как остальным нужно сначала пройти через запертый ахтерлюк[6].

– И мои морпехи, – вставил лейтенант Тёрнер, – здесь не только для абордажей, но и для того, чтобы поддерживать порядок на борту.

– Черт, да я б своих матросов сек за каждый косой взгляд! – произнес Уэст.

«Нисколько не сомневаюсь», – подумал я и обратился к Джеку:

– Народ на флот приходит самый разный. Кем-то движет чувство долга и чести, кто-то хочет овладеть морским ремеслом и выбиться в люди, а кто-то спасается от тюрьмы.

– Что же двигало вами, доктор? – спросил Уэст.

Снова забрасывает крючок в надежде выудить что-то, чем меня можно поддеть.

– Долг перед королевой и отечеством, – ответил я. – Джентльмену разве нужна другая причина?

– И вы поступили на службу прямо накануне войны? – спросил у меня Джек.

– Да, мы с доктором участвовали в ней с самого начала, – сказал капитан Андерсон. – Помнится, был июнь сорокового. Так ведь, доктор?

– Скорее начало июля.

– Точно, – кивнул капитан. – Мы оба служили на борту «Уэлсли». Славное судно, семьдесят четыре пушки. Самым первым сражением для нас стал бой в Чусанском заливе. Наш линейный корабль против двадцати одной военной джонки и форта на холме.

– «Немезида» тоже там была? – спросил Джек.

– Не в этой баталии. Если ее вообще можно так назвать. Канонада длилась не больше десяти минут, прежде чем китайцы обратились в бегство.

– Эх, вот бы мне туда, – сказал Уэст. – К вашим ребятам да наших американцев – уж мы бы показали узкоглазым, где раки зимуют. Как по мне, китайцы сами напросились. Буквально умоляли.

– Почему вы так думаете, мистер Уэст? – поинтересовался Джек.

– Черт, да взять хотя бы как они обходились с вами, британцами. Да и с нами, американцами, тоже. Заперли в крохотных факториях… Ну что такое десять акров земли на задворках Кантона? Навались покрепче, и можно целиком спихнуть в залив. Сидели мы там почти как пленники. Даже за ограду носа не высунуть.

– Вам что, запрещали выходить в город? – удивился Джек.

– А то! – сказал Уэст. – И ведь больше нигде во всей чертовой стране порядочному белому человеку пристанища не сыскать… Если не считать Макао, но и это еще та дыра. И представляешь, запрещали даже брать с собой жен! Ну какой надо быть гнидой безбожной, чтобы не давать мужчине жить со своей женой?

– Верно, китайцы и правда налагали на нас исключительно жесткие ограничения, – подтвердил капитан Андерсон.

– С другой стороны, они никого не принуждали с ними торговать, – заметил я. – Они лишь выдвинули требования, и британцы их приняли.

– С одной стороны, с другой стороны… – фыркнул Уэст. – А с третьей, китайцы, по-моему, просто зазнались. Мерзкий народец, доложу я вам. По отношению не только к белой расе, но и к себе подобным. Я у них такого навидался… Вот ты, Джек, знаешь что-нибудь про тайпинов?

– Вы про тех, из-за которых сейчас идет гражданская война?

– Про них, про них. Спятившие радикальные христиане, чей предводитель мнит себя чуть ли не самим Христом, сошедшим с небес для Страшного суда. Они с наскока оттяпали добрый кусок земли и обратили цинских солдат в бегство.

– Тайпины не знают пощады, мистер Перхем, – вставил лейтенант Тёрнер. – Когда они взяли Нанкин, то перебили там всех манджуров: сорок тысяч мужчин, женщин и детей.

– Вот-вот, – закивал Уэст, указывая вилкой на Тёрнера. – Мужчин они, значит, убивали на месте, а женщин выводили за городские стены и жгли живьем. Тысячами! Те стонали, кричали, молили о пощаде – а китаёзы плевать хотели. Сожгли всех. Я лично это видел. Жуткая картина.

– Ужас, – проговорил Джек.

– Вот такой народ, – подытожил Уэст.

– Нельзя утверждать, будто варварская жестокость свойственна только одной нации, – сказал я. – В этих водах встречаются белые люди, до сих пор промышляющие работорговлей.

Настала моя очередь швырнуть завуалированное оскорбление в лицо Уэсту. Едва ли кто-либо еще из присутствующих уловил намек, зато тот сразу все понял и помрачнел.

Пока он искал, чем ответить на мою колкость, заговорил лейтенант Тёрнер:

– А я, пожалуй, соглашусь с мистером Уэстом. Мой брат служил на «купце» Ост-Индской компании. Ограничения, навязанные китайцами западным торговцам, были просто возмутительны. А с какой спесью они относятся к белым людям!.. Слово, которым в Китае называют иностранцев, буквально означает «варвары». Правда, доктор?

Не успел я открыть рот, как Уэст решил снова подбавить своего яда в разговор:

– Именно! Китайцы продолжают жить прошлым, по собственной воле отгородившись от всего мира. Они по-прежнему убеждены, будто на дворе семнадцатый век и выше них никого на свете нет. Показывают остальным только то, что считают нужным, а сами слышат только то, что хотят услышать.

С разных концов стола донеслись согласные возгласы, еще сильнее распалявшие Уэста:

– Они до того упиваются прошлым величием, что возомнили себя расой господ. И даже получая от британских парней трепку за трепкой, все равно отказываются смотреть в лицо правде.

– Какой еще правде? – спросил я.

– Что мы – высшая раса, конечно же. Мы превосходим их в техническом прогрессе. Превосходим их интеллектом. И если не это главное, то что? «Я мыслю, следовательно, я существую» – вот что отделяет нас от них. Именно такие взгляды лучше всего подчеркивают наше превосходство. Разве не так, доктор?

Уэст, сощурившись, посмотрел мне в глаза. Нет, он не пытался перетянуть меня на свою сторону; он вообще не передо мной распинался. Он завел эту поганую шарманку для остальных, чтобы те поддержали его извращенные доводы, а еще лучше – перестали признавать мои.

– Сомневаюсь, что Декарт вкладывал в свое «cogito ergo sum» этот смысл, – сказал я.

– Сомневаетесь?

Голос Уэста оставался дружелюбным, но взгляд сделался жестким. Ему не нравилось, что я продолжаю перечить. Он хотел полного, безоговорочного одобрения публики.

– Сомневаюсь, – повторил я, тоже добавляя суровости во взгляд. – Более того, уверен, что это не так.

– А что тогда он имел в виду, доктор? – спросил Джек, явно не замечая враждебности между мной и Уэстом – по-видимому, уже слишком перебрал вина за этот вечер.

– Декарта больше занимал вопрос, как отличить реальное от мнимого, – ответил я.

– А чего тут отличать? Реально то, что я вижу. Что я могу услышать, потрогать, – Уэст поднял вилку с насаженным на зубчики куском свинины, – и съесть.

– Все наши чувства можно обмануть – болезнью или наркотиками, – сказал я.

– Например, опиумом?

Сукин сын. Сначала оставляет трубки в лазарете, теперь это.

– Да, опиум способен искажать ощущения.

– Еще бы, кому, как не вам, об этом знать! – поддакнул Уэст. – Само собой, я имею в виду профессиональный интерес. Вы же доктор, стало быть, даете пациентам опиум, чтобы унять боль.

Словно дуэлист, он искал брешь для удара, смотрел, что я готов стерпеть, и прикидывал, как вывести меня из себя, не растеряв благоволения собравшихся. Игра с огнем его забавляла – ровно до тех пор, пока не становилось слишком горячо.

– Если им не злоупотреблять, он очень хорошо помогает справиться с болью, – сказал я.

– То есть по-вашему, боль нереальна?

– Я бы назвал ее построением ума.

– Построением ума? – переспросил Уэст. – Как язык? Признаюсь, вопросы языка меня весьма занимают.

Решил увести беседу от Декарта и философии: видит, что в этой теме я его легко заткну за пояс. Наша пикировка приобретала характер шахматного поединка. Уэст постоянно искал, как бы направить разговор в русло, отвечающее его потаенным мерзким мотивам.

– Вот кстати, доктор, как вам удалось освоить здешнюю речь? Не так давно китайца запросто могли вздернуть, удумай тот учить круглоглазого беса вроде нас с вами балакать по-пекински.

Я напрягся. Капитан заметил, все понял и в попытке оградить меня от дальнейших расспросов ответил сам:

– Как-то после окончания войны, – начал он, – мы ходили в патруль и наткнулись на поселение людей в лодках, пострадавшее от нападения пиратов.

– А что за «люди в лодках», капитан? – спросил Джек.

– В Кантоне есть такие бедняки, что им приходится жить прямо в бухте. Они связывают между собой множество небольших лодок, из которых получаются целые плавучие деревни. Нищета и лишения там… просто непередаваемые. И вдобавок к тому постоянные налеты пиратов и разбойников.

Он отпил вина и продолжил:

– И вот, натыкаемся мы на деревню как раз после такого налета. Лодки все в огне – точнее, их сожгли, и мы видим в основном лишь тлеющие останки. Все жители погибли. Уцелела только одна лодчонка, отбившаяся от прочих, а в ней – маленькая девочка. Крошечная, тощая, напуганная, вся в слезах. Рядом с ней тела матери и отца, у обоих перерезаны глотки. Как малышка спаслась на своем утлом челноке – ума не приложу.

– Спряталась, – с трудом выдавил я из себя. – Под родительскими телами. Она мне потом рассказала.

– Кошмар. Просто кошмар… У бедняжки была сломана рука, и доктор настоял на том, чтобы оставить девочку на корабле, пока она не поправится и ее не получится куда-нибудь пристроить. Поначалу малышка боялась доктора, но он очаровал ее, если не ошибаюсь, галетами в меду, и вскоре она ни на шаг от него не отходила.

– Она прежде ничего такого даже не пробовала, – сказал я. – Питалась чуть ли не одной рыбой, которую ловили в бухте.

– В конце концов, – подытожил капитан Андерсон, – девочка поселилась в нашем лазарете.

– Так вот оно что! – произнес Уэст. – Не удержались, оставили себе, да?

– Ей было всего восемь, мистер Уэст, – сказал я.

Тот пожал плечами и привычно обнажил бурые зубы.

– Ничего, что помидор зеленый: полежит и дозреет. Всего-то надо немного подождать.

Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не прыгнуть на него. Вскочить, схватить салфетку, перелезть через стол и затолкать ее Уэсту прямо в глотку, заткнув его поганый рот раз и навсегда.

Ну уж нет, я не дам ему того, чего он хочет. Пусть не радуется, будто сумел задеть меня за живое. Я убрал салфетку под стол и стал там ее крутить, вымещая злость, с которой мгновение назад собирался придушить Уэста. Внешне я тем временем сохранял приличествующее джентльмену хладнокровие.

– Она была мне как дочь, сударь, – проговорил я, стараясь сделать взгляд таким же холодным, как и голос.

– И капитан разрешил вам оставить девочку на корабле? – спросил Джек.

– О, поначалу он был вне себя, – сказал капитан Андерсон, улыбаясь воспоминанию, – но она сумела быстро очаровать весь экипаж. Помню, как она любила петь песни тем, кто лежал в лазарете. И плевать, что никто не понимал ни единого слова. Даже матросы на орлоп-деке бросали свои дела и, навострив уши, слушали ее.

Я сидел, уставясь на стол перед собой. Эта беседа разбередила давно и плотно зарубцевавшиеся воспоминания, и я боялся окончательно потерять голову. Пока капитан рассказывал, я представлял себе Мэйлин, когда та была еще маленькой и своим тонким голоском разгоняла тяжелый, застоявшийся воздух, наполняя все вокруг легкостью и свежестью, перед которыми не мог устоять никто на корабле.

Ни один мужчина, особенно в присутствии других мужчин, нипочем не признается, даже самому себе, что нуждается в чем-то мягком, свежем, легком и приятном, тогда как на деле в полностью мужском обществе эта потребность ощущается во сто крат более остро. И на любую возможность испытать хотя бы толику этого удовольствия, не опасаясь унижений и насмешек, он готов наброситься, словно голодающий, которому наконец дали вволю поесть.

– Потом, – продолжал капитан, – доктор разучил с девочкой несколько песенок, чтобы она подпевала под аккомпанемент его скрипки. Клянусь, даже тяжелораненые и безнадежно больные отказывались умирать, лишь бы послушать очередной концерт на следующий день. Возможность отвлечься от унылого существования творила чудеса… Да, доктор, ваша Мэйлин стала для нас яркой звездочкой посреди ночного неба.

Я чувствовал на себе взгляды других офицеров и был не в силах поднять голову под их тяжестью.

– Благодаря ей я будто заново родился, – только и смог выговорить я.

Уэст, однако, не унимался:

– А потом вы взяли ее жить к себе? И от нее выучились балакать по-китайски?

– Полагаю, вы и так это знаете, – произнес я.

Меня уже тошнило от его грязных намеков и уловок, от самого его вида тошнило. Только недавно я вспоминал погибших жену и сына, теперь разговоры о Мэйлин… Мои душевные струны натянулись до предела и вот-вот были готовы лопнуть.

– Небыстрое дело, небось, – сказал Уэст. – Так, значит, вы осели в Гонконге и, пользуясь своим редким талантом, помогали выслеживать пиратов. Сколько, получается, лет прошло? Вашей Мэйлин уже должно быть четырнадцать или пятнадцать.

– Да, и где она теперь? – спросил Джек, невинно распахнув глаза. – Ждет вас в Гонконге?

Ответ застрял у меня в горле, слишком страшный, чтобы его произносить. Все это было очень свежо, очень мучительно. Я надеялся, что боль ушла куда-то глубоко, что рана зажила, однако Уэст своими проклятыми вопросами вновь расковырял ее до крови.

– Она умерла, Джек, – медленно произнес я, изо всех сил удерживая эмоции в узде, будто строптивых коней. – Ее убили год назад.

Попытка говорить медленнее не помогла. Слова оживили в памяти картины такие яркие, как если бы все случилось лишь пару часов назад. Выпученные невидящие глаза. Вывалившийся изо рта язык. Тело, болтающееся в петле, до которой не достать.

В кают-компании повисла тишина. Остальные офицеры опустили взгляд на тарелки. Никто не знал, что тут сказать или сделать; никому не хотелось подвергать меня еще большему унижению, глядя, как я теряю остатки самообладания.

Никому, кроме Уэста. Тот упивался злорадством, почти не скрывая хищного оскала.

– О, я слышал, что с ней стало, – сказал он. – Говорят, когда вы нашли тело, то очень долго не могли его снять.

Я пытался бороться, пытался удержать чувства внутри, не выдать их перед свиньей Уэстом. Увы, борьба была заведомо проигрышной: уж слишком хлипкой оказалась плотина, которую я соорудил на их пути. Эмоции бурлили и вспенивались, будто волна, угрожая захлестнуть меня целиком.

Моя бедная, добрая, хрупкая Мэйлин. Она была такая крошечная, почти невесомая. Я до сих пор отчетливо помню, как держал ее за ноги и старался поднять, чтобы ослабить давление петли на горло.

Веревка, на которой подвешен тяжелый груз, издает особый звук, предупреждающий, что волокна держатся из последних сил и вот-вот лопнут. Почти такой же звук я слышал сейчас внутри себя: это стонала натянутая до предела узда, не дававшая моим мыслям устремиться в бездну горя и отчаяния.

А Уэст, с наслаждением смакуя каждое мгновение, продолжал подливать масло в огонь. Глаза у него заблестели, бурозубая ухмылка растянулась во все лицо.

– Вы поэтому пристрастились к опиуму? – спросил он. – Я заметил, как вы смотрели на трубку там, в лазарете. Такой взгляд бывает только у тех, кто жить не может без опиума – ну или, скажем, положил глаз на пятнадцатилетнюю красоточку…

И тут узда во мне лопнула; меня будто подбросило со стула на ноги, а ладонь сама собой ударила об стол, да так, что зазвенели тарелки и приборы. Кают-компания замерла, все взгляды устремились в мою сторону. Умом я понимал, что дал волю чувствам и что надо бы взять себя в руки, но голос рассудка начисто заглушало гневом.

– Думаю, нам стоит подняться на палубу, Уэст. Размяться, – дрожащим голосом произнес я. – Моя шпага у меня в каюте. Если вы не позаботились прихватить свою, уверен, кто-нибудь из присутствующих с радостью вам одолжит.

Уэст промолчал, лишь нервно сглотнул.

– Или, может, вы предпочитаете пистолеты? Что ж, как будет угодно, – продолжил я. – Язык проглотил, крыса помойная? Выбирай: драться или стреляться, – и пойдем на воздух.

Меня всего трясло от ярости. Каждый короткий вздох обжигал горло и губы. Возможно, я перегнул палку, да и плевать: либо эта мразь Уэст извинится передо мной, либо одного из нас сегодня похоронят в море.

Его глазки судорожно метались по кают-компании, но ни в ком не находили поддержки: лица офицеров оставались безучастными. Уэст понял, что никто за него не заступится, что все будут просто стоять и смотреть, как я протыкаю его шпагой за нанесенные оскорбления. Лицо негодяя приняло выражение ребенка, которому не терпится скрыться с глаз долой, пока не началась порка.

Наконец он обмяк и вскинул вверх руки.

– Прошу прощения, доктор, если вдруг обидел. Видать, вино ударило в голову и развязало язык. Я вовсе не желал вас оскорбить.

Вот угорь. Ох, если бы он не отступил!.. Всего одно резкое слово, и у меня был бы повод ненадолго заткнуть внутренних бесов, выбивая дух из этого конченого мерзавца.

Однако в душе он был трус, а потому, почуяв, что не на того напал, поспешил убраться в свою нору.

– Ладно, забудем, – сказал я, хотя мы оба знали, что такое не забывают. И не прощают.