Каким бы насыщенным, непредсказуемым и сумбурным ни выдался вчерашний день, новый рассвет «Чарджер» встретил в привычном ритме.

Список моих подопечных по-прежнему состоял из дизентерийного матроса – с двумя добавлениями, конечно, в виде Джека и Цзя-ин. Да, судовой фельдшер – ровесник Джека – не застал меня в каюте и пришел будить в лазарет, но в остальном утро началось как обычно.

Юный гардемарин болтал с доктором Корбином – молодым хирургом, моим помощником и заместителем на «Чарджере». Их обоих, видимо, очень интересовала наша китайская гостья, и они, как могли, пытались беседовать с ней, используя жесты и гримасы. Миски с кашей, которые принес фельдшер, вызвали у всех троих примерно одинаковое отвращение.

– Доктор, а где мистер Хиггс? – спросил парнишка, удивленно уставясь на пустующую койку.

Я встал и оглядел лазарет.

– И правда – где… Черт, он что, взял и ушел?

Доктор Корбин лишь пожал плечами. Я недолюбливал его за легкомысленность, но остальная команда по большей части находила его приятным малым.

– Что ж, ладно, – проворчал я и, натянув бушлат, вышел из лазарета на поиски беглого больного.

Я нырнул в низкий проем, прошел мимо сержантских кают, а затем стал протискиваться сквозь чащу болтающихся гамаков и суетящуюся на жилой палубе толпу. Матросы пребывали в разной степени готовности к предстоящему дню; между ними тяжело ступал мистер Мак-Дугал, каптенармус, размахивая своей короткой полицейской дубинкой, которую всегда носил привязанной ремешком к запястью.

На голове у Мак-Дугала топорщилась огненно-рыжая шевелюра, оттеняя еще более красные щеки и нос. Из его рта беспрерывным потоком лились проклятия и ругательства, произносимые с ужасно невнятным акцентом.

– Эйнивыблюдки, ануадъем! – кричал он, при каждом слове тыча дубинкой очередному матросу под ребра.

«Эй, ленивые ублюдки, а ну подъем!» – не сразу, но сумел я расшифровать.

– Мистер Мак-Дугал?

– Чо? – Он, похоже, не ожидал встретить меня вне лазарета. – Драсть, дохтур!

– Вы не видели мистера Хиггса?

– Иггсэр? Несэр.

– Он пропал из лазарета.

– Какторапал?

И снова мне пришлось напрячься, чтобы перевести: «Как это пропал?»

– Ушел, видимо. Он здесь не проходил?

– Неесэр. – Он повернулся к матросам. – Эйвскины ети, Иггсанкто невдал?

«Эй вы, сукины дети, Хиггса никто не видал?»

Матросы мотали головой и спешили убраться подальше, чтобы не получить в бок дубинкой. Обязанности каптенармуса включали поддержание порядка на судне, и он рьяно выискивал малейшие нарушения дисциплины, как то разжигание огня в непотребном месте, с явным наслаждением пуская в ход свое орудие.

– Такш-несэр, – сказал он, – никтозматросов егоневдал.

– Благодарю, мистер Мак-Дугал. Попробую поискать на гон-деке.

После беседы с каптенармусом всегда оставалось ощущение, будто ты чего-то недопонял. Дай бог уловил хотя бы суть разговора – на большее рассчитывать бесполезно.

Я поднялся на батарейную палубу. Здесь тоже сновали матросы, занятые своими делами, в основном утренней уборкой. Проходя мимо пушек, выстроившихся вдоль бортов, я спрашивал, не видел ли кто Хиггса. Никто его не видел.

Очень хорошо, когда есть повод выйти на верхнюю палубу, вдохнуть свежего воздуха и ощутить на себе тепло солнечных лучей. Именно на опер-деке я и нашел своего пациента: слегка покачиваясь, он стоял почти у самого борта. Взгляд его был устремлен в ясное голубое небо, а по лицу расплылась блаженная улыбка.

– Хиггс?.. – окликнул я его. – Мистер Хиггс?

– Как красиво… – произнес он.

Я тоже поднял голову. В небе над нами висела та самая комета – звезда, накануне показавшаяся столь привлекательной Джеку, а теперь завладевшая вниманием Хиггса. Было странно наблюдать ее посреди бела дня; пожалуй, стоило справиться на этот счет у капитана или командора Хьюза.

– Хиггс! – снова позвал я.

Он не откликнулся и, не сводя со звезды глаз, потянулся вверх рукой:

– Я вижу тебя. Я вижу тебя, моя Мэри. Подожди. Подожди, я сейчас…

Очевидно, он галлюцинировал. Я отметил про себя, что надо бы получше за ним присматривать и снизить дозу лауданума.

Стоило мне попытаться схватить Хиггса за плечо, чтобы вернуть в лазарет, как он рванулся прочь, вытянув руки вперед и вверх.

– Стой на берегу, Мэри, я иду к тебе!

И прежде чем я снова настиг его, он уткнулся в поручень, перевалился через него и ухнул в воду.

– Человек за бортом! – закричал я, бросаясь к поручню.

Это один из самых страшных сигналов на корабле. Всем понятно, насколько дело худо. Матросы в большинстве своем плавают плохо либо вовсе не умеют, да еще и обмундирование с башмаками утягивает на дно.

Но куда хуже то, что свалиться в море – не то же самое, что нырнуть. Если человек сорвался с высокой мачты, его ударило болтающимся фалом или гиком, швырнуло при качке или толкнуло какой-нибудь иной внезапной силой, то при падении он полностью теряет ориентацию, а часто еще ударяется о борт и попадает в воду раненый или без сознания.

Я не видел, задел ли Хиггс борт, падая. Когда я подбежал к поручню, он почти скрылся под водой.

Выбора у меня не было: скинув бушлат, я прыгнул следом.

Вот уже второй раз за два дня мне пришлось бороться с волнами, чтобы не утонуть. К счастью, сейчас я был легче одет и не обременен оружием.

Однако мне все равно повезло: мы стояли на якоре, и какой-то матрос, услышав мой крик, смог быстро прийти на помощь. Хиггс напоминал свинцовое ядро; не знаю, в лаудануме дело или в потере сознания, но он совершенно не пытался удержаться на плаву. Я бил ногами, тянул, сопел, извивался, изо всех сил вцепившись в его тельняшку и не давая ему уйти под воду с головой.

Рядом упал линь. Как накануне, я отчаянно схватился за него, после чего обмотал им бесчувственное тело Хиггса и завязал под мышками. Канат натянулся, и Хиггса потащили наверх. Голова у него была в крови: значит, все же ударился при падении и потерял сознание. Оставалось надеяться, что череп ему не проломило.

– Когда будете вытаскивать, придерживайте под голову! – закричал я матросам, заволакивавшим Хиггса на борт, словно ящик с грузом. – Он мог сломать шею!

Сбросили еще один линь – и теперь наверх потащили уже меня. Оказавшись на палубе, я двинулся к уложенному на спину Хиггсу и разогнал столпившихся вокруг любопытных, чтобы не мешали.

Я обратился к ближайшему матросу:

– Найдите судового фельдшера, пусть принесет ушное зеркало Крамера[3].

Командор Хьюз явился как всегда незамедлительно.

– Вы молодец, доктор. Это что, Хиггс?

– Да.

– Я полагал, он лежит в лазарете.

– Лежал, но отчего-то ушел, поднялся сюда и упал за борт.

Командор хмуро взглянул на неподвижного Хиггса и покачал головой.

– Да уж, повезло ему, что вы оказались рядом. С такой раной он должен был якорем пойти на дно.

– Не в бровь, а в глаз, командор, – подтвердил я с усмешкой. – Он тянул вниз, как самый настоящий якорь.

Хьюз не усмехнулся в ответ и вообще никак не показал, что понял мою шутку. Наряду с воображением у командора начисто отсутствовало чувство юмора.

Прибежал фельдшер с зеркалом Крамера – воронкой, при помощи которой можно заглянуть внутрь ушного канала. Прощупав шею Хиггса, признаков перелома я не обнаружил. Дыхание и пульс были ровные. Рана на голове обильно кровоточила, однако оказалась неглубокой… ни кости, ни мозгов как будто не просматривалось.

– А это зачем, доктор? – спросил командор Хьюз, наблюдая, как я, склонившись над Хиггсом, вставляю воронку ему в ухо.

– Проверяю, не проломлен ли череп, командор. Если увижу кровь или спинномозговую жидкость… Ничего. Он поправится. Будет шишка и сильная головная боль, но серьезных повреждений нет.

– Опять решили искупаться, доктор?

Я поднял голову и увидел над собой капитана Андерсона с легкой ухмылкой на лице.

– Гляжу, это входит у вас в привычку, – заметил он. – Знаю, вы давно не бывали в плавании, но обычно мы стараемся держаться на палубе и в воду не лезем.

– Благодарю за напоминание, – сказал я и, опершись на руку командора Хьюза, встал.

– Что произошло?

– Мистер Хиггс подошел слишком близко к поручню и свалился за борт. Засмотрелся на эту штуку. – Я указал рукой на странную звезду, что маячила на небе в разгар дня.

– На комету? – спросил командор Хьюз.

– Хм, поглядите-ка, – произнес капитан. – Комета на дневном небе. Весьма необычно.

– Такое в принципе возможно? – спросил я.

– Ну да. Было нечто подобное в… в сорок третьем, кажется. Верно, командор?

– Что-то в этом роде, капитан.

– Да. О похожей комете рассказывали моряки с судна, огибавшего мыс Доброй Надежды, если не ошибаюсь. Должно быть, она довольно близко к нам, раз ее видно днем. Только без хвоста. Занятно.

Он покачал головой и посмотрел на Хиггса.

– А вот в людях, которые покидают лазарет и падают за борт, ничего занятного нет. Будьте любезны, доктор, присматривайте за ним получше.

– Слушаюсь, капитан, – сказал я.

– Как там мистер Перхем?

– Я бы хотел подержать его в лазарете еще какое-то время, сэр.

– Не слишком ли вы с ним сюсюкаетесь, доктор? – недовольно нахмурился он. – Да, юноша ранен, но лучшим лекарством для него будет поскорее вернуться в строй. А от миндальничания один вред.

– Так точно, сэр.

– Вот что, пусть сегодня ужинает с нами – в качестве особого поощрения. Заодно отвлечется от хандры. Позаботьтесь его привести.

– Слушаюсь.

За спиной раздался голос Уэста – противный, будто скрип железа по стеклу:

– Нам еще много чего надо загрузить, капитан, прежде чем гнаться за улизнувшими шавками. Я понимаю, ваш человек пострадал, и все же…

– Нет-нет, вы вполне правы, мистер Уэст, – сказал капитан Андерсон. – Всем вернуться к работе! Чем быстрее погрузим товар, тем скорее сможем продолжить охоту на пиратов.

– Какой еще товар, капитан? – спросил я.

– Похищенный опиум. Мы заберем его с уцелевших джонок, после чего запалим их и вернемся к погоне.

– «Похищенный» опиум, сэр?

– Да, – скривился он. – Я не поощряю это предприятие, но таков был уговор с мистером Уэстом и его товарищами. Они выдают нам местоположение пиратской флотилии, а мы взамен помогаем вернуть украденный у них опиум.

Мистер Уэст с «товарищами» неплохо устроился. Всего один кивок в сторону недругов, и вот уже целый новехонький пароходофрегат отправляется делать за него грязную работу.

– А какова уверенность, что опиум был украден именно у них? – спросил я.

– На что-то намекаете, доктор? – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами. – Думаете, я бы стал присваивать себе чужую собственность?

– Нет конечно, ни в коем случае.

Именно так я и думал. Подобным приемом негодяи вроде Уэста пользовались давно: продавали сведения о других пиратах в гонконгских водах, чтобы заслужить расположение властей и избавиться от конкурентов. А заодно, если повезет, прибрать к рукам их товар и выгодно его продать.

– У меня нет оснований сомневаться в честности мистера Уэста, – произнес капитан Андерсон, и по его виду нельзя было понять, говорит он всерьез или просто учтиво.

– Право слово, доктор, мне досадно слышать от вас подобное, – сказал Уэст. – Мы ведь с вами одно дело делаем.

– Конечно, как же иначе, – сдержанно произнес я, хотя изнутри меня распирало готовое выплеснуться омерзение. – Простите, мне нужно перенести Хиггса в лазарет.

Уэст, вероятно, подумал, что тем самым я хочу убраться от него подальше. Так и было, но мне также не хотелось смотреть, как на борт поднимают сундуки, полные опиума. Когда видишь предмет своего пристрастия, трудно удержаться от соблазна, а мысль приложиться к флакону с лауданумом меня уже посещала. Однажды я смог побороть свою пагубную склонность, но проходить через эту болезненную процедуру снова совершенно не желал.

Поэтому я вернулся в лазарет, испытывая огромное облегчение от того, что не увижу опиума и не буду чувствовать на себе взгляд кометы, зловеще взирающей с небес.